The Prime Russian Magazine

Толпа — наглядный пример хаоса с человеческим лицом. И если хаос может обладать свойствами как сверхсложной упорядоченности, так и абсолютно неуправляемой и лекарственно устойчивой прыти, то и от скопления людей можно ожидать чего угодно. Феномен толпы как случайного и временного сборища людей хорошо изучен, давно определены разные типы толп (от одухотворенной до анонимной, от панической до агрессивной), однако простая загадка — как довести ее до точки кипения в нужный момент — до сих пор толком не разгадана, несмотря на все технологии управляемого хаоса. Управлять толпой — это в некотором смысле выполнять завет Кьеркегора: «примирять противоположности в своего рода высшую галиматью».

Хаос толпы показателен — не зря само слово происходит от греческого «зев» и «разевать», а толпа как раз состоит из зевак. Вот и Маяковский называл улицу безъязыкой — а подобное наблюдение, как ни посмотри, подразумевает факт разинутого рта. Хаос определенно несет в себе потенциал зрелища и где‑то — праздности. Например, когда читаешь у Густава Лебона о том, что в толпе человек опускается на несколько ступеней вниз по лестнице цивилизации, автоматически вспоминаешь час пик, например на кольцевой станции «Парк культуры», когда людские массы, покончив с рабочим днем, обреченно и нестерпимо медленно бредут к эскалатору, ведущему вверх, как к некоему цивилизационному алтарю.

Я тоже впервые в жизни ощутил хаос именно как материю праздности. Раннее детство, зима, Царицыно, воскресное утро, горные склоны, роение санок, лыж, снегокатов, картонок и каких‑то дребезжащих жестяных кругов, бурлящий хаос морозных флуктуаций и апофеоз беспочвенности — каждый любой ценой стремился оторваться от земли, скатиться вниз, потерять опору под ногами, и от этих почти брейгелевских картин у меня кружилась голова, и подступал синдром Стендаля: я чувствовал себя против своей воли втянутым в хаотическую картину, внутри которой все были очень разные, все катились по своим траекториям, то и дело сталкиваясь, и радость вдруг сменялась неизбежным спортивным озлоблением. Все это одновременно отталкивало и манило, формируя в душе стыдное стадное чувство. На моих ребяческих глазах космогонический процесс (где правят бал законы тяготения, физические импульсы и животные силы) переходил в исторический (становление человека), поскольку, с одной стороны, было решительно непонятно, в каком именно овраге эти дети в перетянутых по тогдашней моде ремнями шубах и варежках на резинках приземлятся, а с другой — никто не мог знать, что из этих детей получится в будущем. Хаотическое движение малышей на горе как бы символизировало большую турбуленцию их будущей жизни, и я почувствовал себя частью динамической системы, крайне восприимчивой к начальным условиям. Любая мелочевка способна повлиять на дальнейшую судьбу, как это было обыграно в популярном во времена моих царицынских горок рассказе Горина «Чем открывается пиво», своеобразно трактующем постулаты математического хаоса. Кроме того, на горе становилось понятно, почему хаос бывает управляемым — за процессом наблюдали какие-никакие кукловоды, то есть родители.

В последнее время толпа ассоциируется, в первую очередь, с той или иной политической активностью — как в России, так и в мире. Времена массовых рок-концертов ушли в прошлое, а поводов для карнавальных гуляний становится все меньше. Именно протестная толпа вызывает наибольшее оживление, и когда в соцсетях всплывают фотографии с многотысячных антикоммунистических митингов 1990 года, они вызывают почти эротическое чувство (примерно с таким же сладострастием в перестройку любили демонстрировать экономические показатели дореволюционной России).

Я живо вспомнил хаос детских горок этой зимой, когда выбрался на митинг в сельском поселении Ильинское. Собирались по поводу строительства Мортон-града, которое ежели состоится, то может повлечь за собой массу бед — от транспортного коллапса до обыкновенной экологической катастрофы. В ДК «Луч» планировалось очередное публичное слушание, и поутру здание было взято в кольцо двумя противоборствующими группировками — теми, кто за строительство, и теми, кто против, то есть нами. Люди переминались на морозе и неизбежно смешивались — через пару часов трудно было определить, где свои, где чужие. В этих блужданиях хорошо чувствовалось, как рассеивается энергия, а термосы в руках собравшихся отчетливо напоминали о тепловой составляющей понятия энтропии. Неопределенность была также и в том, что никто не знал, кто на что способен. Когда в зал, наконец, начали впускать, и привезенные на специальных автобусах проплаченные активисты застройки устремились к дверям отрабатывать свои гонорары, отталкивая местных жителей, то всех вдруг охватило чувство неожиданной мобилизации с непредсказуемыми последствиями.

Подобный феномен превращения внутри самой толпы описан Рышардом Капущинским, которому, в частности, принадлежит фраза: «Об отдельном человеке можно написать роман, о толпе — никогда». Он рассказал о нем на примере исламской революции в Иране, которую наблюдал вблизи: «Случаются поразительные вещи: сытая и веселая толпа проявляет непослушание. Она начинает домогаться чего‑то большего, чем развлечений. Она жаждет свободы, жаждет справедливости». Интересно, что причины, побуждающие людей сбиться в толпу, как правило, более чем рациональны — это всегда некие житейские требования, будь то честные выборы или выплаты зарплат. И одновременно всякое требование справедливости по сути хаотично, поскольку выступает против того или иного устоявшегося порядка. Несправедливость вообще постоянно ассоциируется с чем‑то полезным, не случайно главным достоинством тирании в народной молве (то есть в той же толпе, по сути) становится «порядок». «При Сталине был порядок» — так звучит вечное российское присловье. Несколько лет назад в Москве на митингах носили веселые плакаты, высмеивающие тех, кто не желал раскачивать лодку, то есть плакаты эти так или иначе взывали к принципу «жив еще океан». В русском сознании хаос вообще зачастую ассоциируется с чем‑то почти домашним. Не зря же Тютчев называл его родимым, а Мандельштам, писавший о пульсе толпы, сказал, что «хаос поет в наших русских печках». Вероятно, в тех печках и зарождалось то самое столь дорогое ему телеологическое тепло (по крайней мере, в этом сугубо поэтическом случае говорить о нем будет уместнее, чем о втором начале термодинамики).

В разговорах о толпе всегда так или иначе присутствует стремление свести социальные различия к биологической природе, из которой автоматически выводятся все жизненные акты и устремления (поэтому когда проводили сравнительный анализ толп на Поклонной и Болотной площадях, мало кто мог удержаться от соблазна провести чисто физиогномические различия между условной чернью и столь же условной просвещенной публикой). Именно с биологической природой так или иначе связаны два основных упрека в адрес толпы: она либо варварски разрушительна и жадна, в том числе и до крови, либо безобидно абсурдна на манер перформанса или флешмоба. Устойчивый уничижительный фразеологизм в данном случае распадается — большинство либо агрессивное, либо послушное. Либо битье витрин, либо прогулки по бульварам, а третьего — идеального — варианта как будто не дано. При этом элемент перформанса не обязательно подразумевает общую субтильность намерений, скорее наоборот. Так, например, на Филиппинах в 2001 году люди пришли на площадь, одевшись во все черное, и победили. Таким образом толпа не просто требует зрелищ, она и сама есть зрелище, толпе нужен свой зритель, она как бы становится хором в трагедии. С одной стороны, подобные знаки отличия нужны для преодоления анонимности, с другой — они суть позывные мирной игры, то есть облагороженного инстинкта — того самого, что двигал маленькими существами на снежных склонах, когда все протестующие еще были детьми.

В начале нулевых годов Говард Рейнголд написал романтическую (по тем временам) книгу «Умная толпа» (Smart Mobs), где в основном восторгался прогрессом в области мобильной телефонии, как раз и приведшим к вышеупомянутой смене власти на Филиппинах. Толпа сама становится технологией, превратившись в некий сервис надежд и мнений, и в этой технологии брожения заложены основы для будущих обществ доверия и сотрудничества. Но что такое smart mob по‑русски, как можно назвать идеальную толпу (не прибегая при этом к аргументу «посмотрите, какие хорошие лица»)? Мне кажется, многое зависит от выбора слова, и этим словом может неожиданно стать не самое близкое по смыслу «столпотворение». В нем слышится некий торжественный морок, что‑то неагрессивное, но библейски величественное, с безграничными полномочиями и той самой творческой мудростью толпы, которая лопочет на самые разные лады и тем самым преодолевает вечное русское проклятие безмолвствующего народа.

comments powered by Disqus