The Prime Russian Magazine

Открытый хаос

Ныне хаос изучен неплохо, во всяком случае лучше вакуума. Статистическая физика впервые проникла в сознание человечества на исходе XIX века вместе со вторым началом термодинамики: тогда впервые цивилизации было предложено задуматься о том, что произойдет с мирозданием в пределе времени. Речь о том, чтобы человечеству взять на себя ответственность за грядущую тепловую смерть Вселенной, еще не шла, но, вне всякого сомнения, это было первой попыткой ввести в научное сознание значение вечности.

Идеи народившейся тогда науки о хаосе воспринимались с гораздо меньшим энтузиазмом, чем спустя полвека будут восприняты более сложные идеи квантовой механики и теории относительности. Тем не менее второй закон термодинамики трагически зачеркнул судьбу Людвига Больцмана, на могиле которого осталась высечена выведенная им формула энтропии системы, согласно которой Вселенную в пределе времени ожидает тепловая смерть, а вместе с ней хаос.

Small_dossie30-7-2

Людвиг Больцман (1844 – 1906)

Австрийский физик-теоретик заложил основы статистической механики — совокупности методов, связывающих микроскопические свойства системы (вроде импульсов и положений молекул газа) с ее макроскопическими характеристиками (вроде температуры и давления газа). Также Больцману принадлежит заслуга переформулирования второго начала термодинамики из утверждения о направлении спонтанной передачи теплоты в принцип невозможности уменьшения энтропии (то есть меры хаотичности) в замкнутой системе.

Следующее нашествие науки о поведении сложных систем приходится на 1950‑е годы, когда стали появляться пионерские работы, посвященные искусственному интеллекту, из которых следовало, что информация (казалось бы, оплот осмысленности и порядка) вплотную связана с природой хаоса; что без случайности нет ни разу-ма, ни свободы воли.

Размышления о хаосе первые вошли одновременно в культуру и науку вместе с работами Норберта Винера, которые к тому же были доступно написаны (что, кстати, немало раздражало А. Н. Колмогорова, чьим научным соперником на передовой мировой науки Винер долго оставался). В монографии «Кибернетика», в противовес господствовавшему представлению о Вселенной как о прекрасно налаженном детерминистическом механизме, Винер постулировал представление о картине мира, поверженного в рабство универсальной и наступательной энтропии, с точки зрения которой информация — лишь случайный, частный эпизод.

Тогда, на заре науки об информации, было важно — и это оправдывало жесткость постановки вопроса — сформировать взгляд человечества на новые идеи. Ибо ситуация в своем революционном значении была примерно той же, что и во времена Коперника.

Открытый хаос

Идея Винера об открытом хаосе, по сути, есть идея о неполном Творении: сотворенный (упорядоченный) мир существует только в усилии длящегося творческого акта.

Когда Тютчев умирал, он попросил «сделать вокруг него немного света». Тютчев всю жизнь был убежден в том, что мир хаотичен и что свет, разум и закон суть лишь флуктуации — случайные и нестабильные формы «игры неупорядоченностей». Ю. М. Лотман писал: «По Тютчеву, человек расположен на границе этих двух враждебных миров, принадлежа своей природной сущностью миру хаоса, а мыслью — чуждому природе логосу: „Вот от чего, с природой споря,  /  Душа не то поет, что море,  /  И ропщет мыслящий тростник“».

Какой бы то ни было возникший во Вселенной порядок, по мнению Винера, должен иметь единственной своей причиной процесс обмена информацией — передачи сообщения (что включает его кодирование и декодирование). Это положение в равной мере относится как к атомическим структурам, так и к галактическим кластерам. Человеческий мозг же par excellence есть орган, перерабатывающий сообщения.

Винер тогда постулировал также схожесть (к счастью, не тождественность) человеческого мозга с механическим мозгом недавно изобретенной цифровой машины.

Первые работы Винера по кибернетике появились в 1947 году. Холодная война тогда еще не началась. Блокада Берлина начнется в 1948 году. Первая советская атомная бомба взорвется в Казахстане только в 1949 году, и поначалу по поводу технологических последствий кибернетики ни у кого не возникало серьезных опасений.

В конце 1950 года Норберт Винер опубликовал вторую книгу — «Использование людей человечеством», посвященную исключительно политическим и социальным темам. В ней не было ни одной математической формулы. Но зато она была наполнена страхом.

Мысль Винера была более или менее очевидной. Раз информация — соль жизни, раз только она способна создать и, следовательно, контролировать во Вселенной форму (см. удобное определение формы у Витгенштейна: «Форма есть возможность структуры»), то было бы разумно предположить, что она также способна в глобальном масштабе контролировать способ восприятия окружающего мира людьми. Вот это предположение и привело Винера к теоретическим разработкам машины тотального управления, равно как оно привело его и к страху.

В предисловии к первому изданию «Использования людей человечеством» Винером было высказано критическое опасение о возможности создания — не только в теоретическом плане, но и на практике — правящей машины. В нем он писал: «Вполне вероятно, что создание такой машины может быть предметом секретного военного проекта, цель которого — разработка методов и средств преобладания».

Хаос ближе к знанию, чем к небытию

Люди жили в мифе до разума. Миф — дитя хаоса. Для человека вне мифа самое привычное чувство — чувство бессмысленной обреченности.

История мифа — это история сознания. Полная реконструкция мифологического сознания невозможна в результате абсолютной необратимости события разрушения мифа. Все более или менее имеющие смысл попытки такой реконструкции имеют смысл только в рамках анализа события «чтения мифа».

Здесь важна связь природы рефлексии (архаичный источник культуры) и алгоритмического моделирования сознания.

Миф похож на яйцо, внутри которого помимо цыпленка находится также и весь мир, включая курицу, которая это яйцо снесла.

Пространство мифа компактно. То есть оно, конечно, и содержит в себе свою границу.

Избегая же топологического способа выражения, можно сказать, что оно целиком познаваемо, то есть все населяющие его объекты уже названы и носят имена только собственные (не змей, но Змей Горыныч, не разбойник, но Соловей-разбойник).

Миф наследует все‑таки от своего отца и матери в одном лице — хаоса — это величие тождественности, неразличенности.

Любовь и вражда — две постулированные Эмпедоклом нематериальные, но пространственно протяженные силы, первая из которых соединяет, а вторая разъединяет элементы (коих Эмпедокл насчитывает четыре вида), составляющие естество.

В комментарии Филопона к космогонии Эмпедокла «О возникновении и уничтожении» читаем: «При господстве Любви все вещи становятся Одним и образуют бескачественный Шар, Сфайрос, таким образом, что все элементы не сохраняют в нем, в Сфайросе, своеобразия, и каждый из элементов теряет присущую ему форму — эйдос».

Симпликий в комментарии к той же идее Эмпедокла проговаривается об очень важной вещи, в которой содержится краеугольная для последующих двух тысячелетий философии формулировка: «Богом Аристотель называет Сфайрос».

Еще одна черта, унаследованная от хаоса: в мифе нет ни этических, ни каких‑либо еще оценок, так как суждение есть различающий признак.

Топологический мир мифа не дискретен, то есть не осмыслен. В нем нет никакого Знания.

Миф — царство Непрерывности, божества топологии.

Имя в мифе изоморфно самому мифу. Оно — часть, и оно целое.

Все, что внутри мифа, не враждебно, поскольку названо. Все, что снаружи, не существует, поскольку граница принадлежит пространству мифа. Оно предельно удобно, уютно, приветливо — как утроба.

У некоторых примитивных народностей представление о рае существует как представление о чем‑то влажном и теплом. Что‑то вроде ночного купания нагишом поблизости от Гурзуфа, когда светящийся планктон вокруг струится и удваивает, лаская, тело.

Разрушение мифа (изгнание из него) подобно ужасу процесса рождения со всеми вытекающими из него последствиями родовых травм и эхом трагедии первого крика.

Изгнание из мифа есть уничтожение имени, его энтропийная деградация в имя нарицательное.

Умаление слова в букву.

Откуда следует главное: хаос ближе к знанию, чем к небытию.

Запомним этот вывод. (Кстати, частное, но актуальное из него следствие: любая «теория заговора» есть ложь.)

Второй закон термодинамики говорит, что энтропия системы не убывает. Грубо говоря, энтропия — это число способов описания системы; точнее, логарифм этого числа. Еще точнее следует смотреть в специальной литературе.

Имя — это способ описания. Внутри мифа не было синонимов. Не было альтернативных способов описания. Не было ни классов эквивалентности, ни категорий. (Полезно здесь вспомнить, что у Борхеса в рассказе «Фунес, чудо памяти» изобретен «язык Локка», в котором «каждый отдельный предмет, каждый камень, каждая птица и каждая ветка имели бы собственное имя».)

Миф — это минимальное основное состояние. Состояние при температуре абсолютного нуля. Когда существует только один способ описания системы.

Логарифм же единицы равен нулю.

Ergo, энтропия мифа — нулевая. (Максимально достижимый вариант безопасности в смысле Винера.)

Разрушение мифа есть катастрофа непрерывности, смерть божества, принесенного в жертву разуму.

В мифе о грехопадении человек дорого заплатил за приобретенную им посредством змея способность к рефлексии, за возможность строить суждения на основе различия.

Дитя хаоса, миф изничтожает, казалось бы, свое происхождение. Но выход из архаики — из мифа — осуществляется только с помощью различия, и хаос впервые становится залогом свободы и прогресса.

Хаос как творец

Есть один примечательный опыт по рефлексивным оценкам. Большой группе независимо испытуемых выдается по горсти бобов, специально отобранных так, чтобы все они были предельно похожи друг на друга (были одинакового размера и не имели особенно заметных дефектов).

Задача перед испытуемыми ставится следующая: разделить все бобы на «плохие» и «хорошие». Затем вычисляется среднее по значениям пропорций, в каких находятся «хорошие» кучки ко всему количеству бобов у всех участников опыта. Предсказание результата этого опыта, основанное на здравом смысле, будет, разуме-ется, числом, близким к ½. На деле же получаемые пропорции сходятся к 0,618, то есть к золотому сечению, к «корню из пяти минус единица пополам». (Из множества замечательных свойств этого числа мы выделим только два: закон перспективы и формулу прямого — не рекуррентного — вычисления последовательности чисел Фибоначчи.) Причем пропорция эта — в пользу «хороших» кучек.

Этот опыт в начале 1960‑х годов и натолкнул Владимира Лефевра на разработку универсального механизма рефлексивных оценок, сейчас, наряду с другими его применениями (например, в работах IBM по созданию интерфейса «интеллектуального агента»), широко используемого для моделирования коллективной деятельности.

До эмиграции в 1974 году Лефевр (вместе с Н. Г. Алексеевым, Ю. В. Рождественским, В. М. Розиным, В. А. Садовским) был активным участником Московского методологического кружка под руководством Г. П. Щедровицкого. Работая в закрытом научно-исследовательском институте над системами управления военными действиями, для решения вопроса о непредсказуемости — коварности — поведения алгоритма он создал первую версию своей легко формализуемой теории «машинной совести».

Новейшие научные достижения (Фейгенбаум, Пригожин и многие другие) говорят нам о том, что переход к хаосу не беспорядочен и не бесцелен, переход этот обладает определенными творящими — созидающими — структурами.

Однако причина их возникновения коренится в наличии наблюдателя. Человек невольно обусловливает пользу от работы хаоса. Как это происходит, можно наблюдать во многих случаях, но понять, в чем механизм, почти невозможно, если не заметить главное, чем отличается человек от природы: наличие свободы воли. Хаос — случай — каким‑то образом оказывается укорененным в фундаменте человеческого бытия. В его наивысшей функции.

Запомним это тоже.

Ибо, как мы видели (в частности, в случае опыта Лефевра), именно в постановке хаоса на службу сознанию, пусть и в симбиозе с вычислениями, содержится ключ к искусственному интеллекту и к технологическому будущему человечества.

Анархия как дочь разума

Хаос близок свободомыслию и политике, и не только потому, что наука о хаосе могла бы прилегать к попыткам теоретического обосно-вания анархизма, которые в нынешнее время выглядят не намного основательнее, чем у Бакунина. Левые в Европе давно полюбили идеи, связанные с хаосом, и некоторые из них упорствовали какое‑то время в изучении стохастического анализа, но охотнее только голословно приветствовали новейшие открытия в науке о поведении статистических ансамблей.

Такие издания, как Social Text, Fringe Ware Review или Morpheus International, в прошлом веке служили печатным прибежищем левых интеллектуалов, в том числе и Алана Сокала (молва приписывает ему сандинистское партийное прошлое, но наверняка известно только, что он эмигрировал из Никарагуа в середине 1980‑х годов), одного из вождей возрождавшегося в конце XX века марксистского типа мышления.

Ниже и в заключение данного краткого введения я приведу пример одного из текстов, которые предположительно могли быть опубликованы в конгломерате Social Texts. Его стиль и содержание говорят сами за себя и выражают всю ту углубленность, с какой в нынешнее время актуализируются философские и практические проблемы, связанные с пониманием той ауры тайны, что окружает неисчерпаемо сложную простоту хаоса.

Шу, Ху и Хун-Тун

Хаос возмущает. Его обрывочные знаки, гортанные стенанья его жертв, придушенных канителью траекторий в фазовом пространстве, — все это давно обрело повсеместность. Хаос — в коллапсирующем союзе наций, в бойне мирового рынка, в обрушенной матрице биосферы, в наших коммуникационных гаджетах и даже в рассуждении о том, что нет ничего простого в общезначимом, так же как и общезначимого в простом.

Наука о хаосе — эта полугуманитарная дисциплина, возникшая неожиданно и сенсационно, — все же была наукой, новой областью, рядом взаимосвязанных научных сфер, долго питавшихся только революционной пассионарностью ее первооткрывателей. Теория хаоса впервые высветила тень абстрактного танца в фазовом пространстве: вихри турбулентности, срыв потока вокруг крыла и в капилляре или свингующий фокстрот сердечной аритмии.

Предполагая, что структура естества представляет собой бесконечный ряд вложенных и находящихся в отношении подобия миров, устроенных так же, как область Мандельброта, мы пытаемся удержать себя вместе с этими мирами в состоянии понимания. Но не справляемся, как троечники не справляются с зазубриванием, все вылетает из головы, и мы вновь оказываемся на тротуаре действительности, вышвырнутые благодаря своей интеллектуальной недостойности из великолепного королевства математических объектов, уподобленных человеческому естеству.

В самом деле, фрактальные области Мандельброта, реальные наделы подступающего к горлу хаоса (некоторые из нас узнали эти пейсли-арабески, зороастрийские узоры, перекочевавшие на рубашки битников), — обнаружены в сверхинтимных психоделических рейдах. Они сразу объявили их, фракталы странных аттракторов, знаками эрозии мозговых долей, словами биохимической мудрости разума.

Однако замысловатая цветистость картографических функций, которыми аспиранты имели обыкновение раскрашивать траектории рекуррентно запущенных в бесконечность конформных преобразований комплексной плоскости, оказалась лишь клочком крапчатого штапеля.

В качестве разгонных двигателей постмодернистского восприятия компьютеры не только помогли появиться на свет новой науке, но еще и произвели фундаментальные мутации в научной стилистике.

Хаос, таким образом, позволяет вновь усадить интуицию на престол королевства познания, ту самую интуицию, что веками служила ариадниной нитью виталистам и прочим поклонникам энтелехии в их запутанной и медленно, но верно проигрываемой войне против альянса механизма и твердолобой редукции. Буквально все стало сложной диссипативной структурой, манифестирующей неуловимое прежде волшебство пробуждения: динамика роста населения, стихия рынка, дышащий океан мозга…

Как вам нравится выражение: «цифровая форма дыхания духа»?

Целое издательское производство родилось на гребне волны штормовой стохастики Джеймса Глейка, и тогда хаос стал соперничать с квантовой физикой в области незаслуженных карьерных успехов, совершаемых дилетантами и недоучками, въедливыми и ловкими в своих спекуляциях.

Рационалисты вскоре запаниковали и принялись поддакивать, но те из нас, кто занимался спелеологической разведкой губчатых тканей, разделяющих левую и правую полусферы мозга, лишь ухмылялись с превосходством и принимали это как неизбежную долю глупости в любой сколь угодно содержательной дискуссии.

Несколько тупиц настаивали, чтобы вся эта шумиха в поп-культуре была задавлена в зародыше; так, в конце концов, и произошло бы, в случае если только Джеймс Йорк не назвал бы открытое им математическое явление именем гесиодовской богини зияющей пустоты — Хаос. В конце концов, хаос означает беспорядок, и как раз поэтому наука о нем занимается предопределенностью беспорядка, его вычислимостью, как бы странно это ни звучало.

Но если мы все же разрешим себе спуститься назад через сочную пустоту мифа, через воронку прыжка в ненасытную темноту, мы обнаружим, что вопрос, представляет ли собой хаос парадоксальный порядок или же обычный беспорядок, аморфный ужас или же тайную информационную структуру, лежит у самого истока культуры.

Древняя Месопотамия — наш первый на исторической оси оптический фильтр. В «Энума элиш» Мардук убивает Тиамат, богиню первичного хаоса. С помощью ее останков он первым делом приводит в порядок небеса: поправляет расположение звезд и созвездий. Далее он объявляет себя царем и самолично создает людей, так что для богов — на руку их лености — совсем не остается никакой работы.

Мардук — фаллическое по своей сути нашествие народившейся идеи государства с ее изобретениями ткачества и письменности, монархической системы и декалога. Впоследствии государство откажется от своей собственной матери — древнейшей матрицы, из которой оно и возникло и которая всегда будет угрожать ему штормами демонической архаики и анархии.

Вавилоняне, греки и египтяне — все они отдали должное дракону первичного хаоса. Христианство попыталось устранить напрочь божество пустоты. Вот почему церковь пришла к выводу, что Господь создал мир ex nihilo. Но мы все еще способны почувствовать привкус солоноватой блевотины первичной богини, что хлещет через порог Творения, вы все еще можете слышать эхо этого древнейшего вавилонского мифа.

Если вдуматься, все мировые стихии питаются энергией хаоса. Ступор инертности, безумие турбулентности, женские чары, первичное, лишенное органов тело — все это может быть обнаружено среди демонических теней, пугающих церковь и государство.

Для нынешних адептов хаоса, для тех, кто продолжает работу Остина Османа, отнимая от каменного сердца первичной магии белокрылых голубок познания, путь лежит в дебрях палеолитического ландшафта, выстланного ужасом и тьмой.

Не надо забывать, что Тиамат в битве с Мардуком использовала ядовитых змей, бешеных собак и скорпионов.

Согласно Тао, дракон хаоса на Востоке носил более приличествующую маску. Для древних мудрецов (например, для Чжуан-цзы) неуловимый порядок природного хаоса был сокровищем, своего рода полезным ископаемым — в сравнении c конфуцианской цивилизацией, чьи дерзкие идеи погибли под прессом законничества и морали. Конфуцианцы, стремясь умалить беспорядок, его тем самым порождали. Таоисты потерпели неудачу только потому, что было разорено их государство вещей, включавшее также и сознание. Могли бы мы когда‑нибудь вернуть время эклектичной гармонии Вонтона (согласно Хунтун, Вонтон — бог хаоса Чжуан-цзы). Если же эти анархические идеи никак не смогут быть реализованы в рамках социума, как мечтал о том Лао Ну, то по крайней мере они могут быть реализованы посредством духовно-физической практики, которая открыла бы индивиду спонтанный хаос внутри него самого.

Таоистское естество мира, объемлющее хаос, обращало в небытие самоубийственный гротеск дзен-буддизма — его самадхи. Вот почему путь Востока изначально должен был быть осмыслен представителями западной цивилизации. В дзене и в его более поздней форме, «святом безумии», происходит отход от отрицания дуализма йогой, и, значит, различие между ментальным и моральным попадает под подозрение, так что весь спектр свободных состояний жизни и разума затягивается шорами тантрической слепоты.

В то же время полусумасшедшие гуру, такие как Чогьям Трунгпа или Бхагван Шри Раджниш (Ошо), писали предназначенные взорвать сознания их учеников трактаты, посвященные мудрости, несомой хаосом. Те общины, в которых они учили, часто подвергались необратимой деградации, низводящей их до кодлы шулеров и агрессивно хиппующих лентяев.

Примерно в то же время авангард психоделической антикультуры оказался ослаблен, так как понес крупные потери в стычках с традициями мировой мудрости, пока он пытался сделать котлету из всех доступных ему истин. Вместо того чтобы как‑то прикрыть абсурд в вылавливании духовных истин из обычаев допотопных времен, несколько чудаков принялись на полном серьезе утверждать, что весь этот достославный постмодернистский бардак был важнейшим откровением некоего главного мирового шута: что на самом деле смеху родственнее всего слезы, ибо и то и другое несет в себе действие кастрирующей природы.

Хаос обладает множеством ликов, но все они — маски, и, собственно, это мы, люди, нарисовали ему их, о чем напоминает нам Чжуан-цзы в его знаменитой притче. Императоры Шу (Краткий) и Ху (Внезапный) решили отплатить за добро господину Хун-Туну (Хаосу), устранив отчетливую несправедливость: дело в том, что у каждого человека в теле есть набор отверстий для разных нужд (чтобы видеть, слышать, есть и прочее), в то время как у Хун-Туна таковых не было. Шу и Ху пробурили в Хун-Туне дыры, придали некоторый облик его лицу — до этого у тела хаоса вообще отсутствовали какие‑либо органы. Но тем самым они его умертвили.

Хаос — враг и друг. Он взвешивает ра-зум на плечах Диониса и Аполлона. Он рождает и убивает. Он — штормящий океан и питающий родник. И взрослость цивилизации измеряется ее способностью им, хаосом, управлять.

comments powered by Disqus