The Prime Russian Magazine

Русские интеллигенты бывают разные, но, возможно, самый красочный, самый пронзительно-неврастеничный и драматический их тип – те, что отчаянно ненавидят Россию. Достаточно на полчаса зайти в интернет, чтобы увидеть кого-то из тех, кому здесь все выстраданно чужое: и добро бы только какой-нибудь Кремль, Лубянка, Селигер вызывали эти гневные чувства, но, как правило, это отторжение выходит далеко за пределы политики. Зима, небо, церковь, лица, стены, слова, – в общем, тут все не так.

У этой эмоции – длинное, почтенное прошлое.

Даже и без всякого НКВД, без всякого голода, гражданской войны и еврейского вопроса человеку в России часто становилось до того отвратительно и безысходно, что он бежал в Америку, уезжал в Европу, принимал католичество, избавлялся от своей, как это принято говорить, прежней идентичности любым путем. И первым, кто сбежал отсюда именно так, без явных политических или военно-катастрофических причин, был Владимир Печерин, полузабытый господин из пушкинских времен (1807 года рождения), о котором теперь помнят разве что филологи да ищущие себе предшественников такие же романтические эмигранты.

Он родился на юге, в провинции («из семьи военного», как сказали бы в СССР), потом поступил на питерский филфак, быстро создал себе репутацию и был как выпускник-отличник отправлен на стажировку в Германию. Предполагалось, что, вернувшись, он отработает положенное количество лет (ну совершенно как в СССР) в русских вузах – но получилось иначе. Печерин увидел заграницу, и все для него перевернулось. Обойдя за несколько месяцев буквально пешком Швейцарию, Италию и ту же Германию, он влюбился окончательно (и, как позже станет понятно, безнадежно). Вернувшись, он был определен преподавать в Московский университет, но, не продержавшись там даже и года, в 1836 году он все бросил и бежал.

Зачем он это сделал? Внятного объяснения так никогда и не нашлось. Перспективы в России у него были самые блестящие, в революционерах он не числился и никакая опасность ему не угрожала, и не было даже какой-нибудь театрально-гусарской «истории», вроде дуэли, невесты или карточного проигрыша, которая могла бы хоть как-нибудь прояснить мотив его бегства. Нет, жил человек, читал лекции, ходил, как положено, «по салонам» – а потом затосковал смертельно и, плюнув на все (а самовольная эмиграция при Николае каралась совершенно как в СССР – лишением подданства и «всех прав состояния»), исчез навсегда. Увидев однажды Европу, уже не смог жить без нее. «Тоска по загранице обхватила мою душу с самого детства. На Запад! На Запад! – кричал мне таинственный глас».
Спрашивается, однако, – а что их всех так не устраивало в России 1836 года? Ведь не один же Печерин – вот и княгиня Волконская уехала в Рим (правда, с царского разрешения), и Чаадаев за мысли о том, почему все с родиной нехорошо, попал на принудлечение, и князь Иван Гагарин сделался иезуитом в Париже, а уж менее известных персонажей, пошедших по той же антипатриотической линии, были и вовсе тьмы и тьмы. Печерин в этом смысле был просто одним из самых радикальных «отщепенцев» – ведь это он написал известные стихи: «Как сладостно отчизну ненавидеть, и жадно ждать ее уничтоженья..», за которые, доживи он до двухсот лет, его долго топтали бы орды блогеров, обожающих клеймить «русофобию». Блогеры, к счастью, невежественны и об этих строчках ничего не знают, но недоумение остается. Ведь стоит только сказать себе: Россия 1836 года – и сразу в памяти всплывает нечто идиллическое, усадьбы, липовые аллеи, беседки в парках, почтительные какие-нибудь мужички в армяках или зипунах, которых, если что не так, можно и повесить на той же липе… По меркам нынешнего времени, любой тогдашний барин (то есть образованный горожанин) мог вести жизнь райскую, он был – ну, скажем, как плантатор в южных штатах Америки в то же время. И при этом бесконечные, что у Печерина, что у всех прочих, разговоры про «душную атмосферу», «невыносимый дух николевского царствования», «несвободу», «гнет». Да какой вам там гнет, неблагодарные люди, когда даже в гости вы могли ездить в поместье, а не в блочный дом с двухкомнатной квартирой, хочется рявкнуть на всех этих невозвращенцев-декабристов-петрашевцев-иезуитов из двадцать первого века. Но нет. Их, видите ли, все не устраивало.

Пожалуй, чтобы чуть лучше понять, в чем тут дело, нужно послушать, что люди аналогичного склада говорят о России сейчас. Ведь и в 2011 году сидит какой-нибудь господин – половину времени живет на Петровском бульваре, половину – в Тоскане, денег довольно, делает что хочет, никто и ничто ему не помеха, а все туда же: гнет, тирания, хватит, долой. Ясно, что рациональных оснований все вокруг ненавидеть у него нет; ясно, что он равно проиграет и от решительной эмиграции, и от революции дома, но – он недоволен, и все тут. Хочется предположить, что главное здесь – стилистическое раздражение. Человеку этому кажется, что русский пейзаж (соединяющий в себе и политику, и атмосферу на улицах, и погоду, и законы) ему эстетически чужд, враждебен, ему кажется, что надо либо все перевернуть дома, либо спастись одному с помощью заграницы, где – во всем рай. Обыкновенно в таких случаях – безотносительно того, перевернул он что-нибудь дома или сбежал, – оказывается, что рай был именно там и тогда, когда ему все не нравилось. А он не оценил, не почувствовал, как Адам, сам от него отказался.

Примерно так вышло и с Печериным. Бросив Москву, он четыре года шлялся по Европе без особого смысла, искал революционное общество, к которому мог бы примкнуть, а затем, совершенно как герой Достоевского, развернулся на 180 градусов и в 1840 году стал католиком, вступил в орден редемптористов. «Слезы первого человека о потерянном рае льются из глаз моих, когда я думаю о тебе, Италия!» – рай, как ему показалось, был в Риме, и он ушел в монастырь с тем же пылким ожесточением, с каким бежал из России. Ушел и в качестве редемпториста двадцать лет миссионерствовал в Бельгии, Англии и в Ирландии.

Почему именно католиком? Что вообще влечет к Ватикану тех, чье происхождение никак вроде бы не способствует такому обращению, а особенно – неврастенично-интеллигентных натур (вот и некоторые англичане – Ивлин Во, скажем, – в этом смысле такие же католические неофиты, как и отдельные печериноподобные русские). Ответ будет неожиданным: железная дисциплина. Устав от первой, основной своей биографии и желая придумать себе иную, ту, где все просто, все ясно, где райская жизнь, беспокойные романтики часто тянутся к Риму, потому что именно Рим (не чета мягкому, «бесхарактерному» православию) способен властно сказать: надо – вот так. Идти – вон туда. Ать-два. Прокляв одно начальство, человек часто всего лишь ищет себе другое, причем пожестче.

Но – хорошего монаха не вышло из Печерина так же, как не вышло и лояльного властям профессора или революционера. В конце концов он вышел из ордена, попытался перейти к еще более строгим траппистам (полное молчание и сельхозработы), но через несколько месяцев бросил и их монастырь и вообще отошел от монашества, оставшись только священником. Архиепископ Дублинский назначил его капелланом в дублинскую больницу Богоматери, где Печерин и прослужил до конца жизни. Впрочем, посмертно его все-таки вернули к монашеству: 1 мая 1991 года дублинские редемптористы эксгумировали его останки и перезахоронили их на своем кладбище. Но в тот эмигрантский, европейский и католический рай, о котором он некогда мечтал, они не смогли поместить его и при жизни. Увы, Печерин, будучи уже бессилен что-либо изменить, явно сожалел о своем бегстве.

Вся история его поздних лет известна в основном из переписки с единственным другом, старым приятелем по университету, и личность этого друга такова, что можно только приподнять бровь. Фамилия этого человека Чижов; если сейчас отправиться на Павелецкий вокзал, то там часто можно увидеть фирменный поезд «Фёдор Чижов» – это в его честь. А учитывая, что РЖД – компания, склонная к православно-монархической символике, становится ясно, что это какой-то национально ориентированный Микула Селянинович. Так и есть. Чижов – славянофил, миллионер, идеолог русского бородатого капитализма «с опорой на нравственные ценности». Любители нравственных ценностей его любят и хвалят, аристократы же позапрошлого столетия презрительно звали его «квасным патриотом, играющим на балалайке народно-патриотических фраз». Важно, однако, не то, был ли Чижов титаном, заслуживающим фирменного поезда, или неприятным типом а-ля Герман Стерлигов (первое, кстати, более вероятно) – важно, что именно этого человека избрал себе многолетним конфидентом Печерин, католический священник из Дублина.

Даже сейчас, при нынешней простоте коммуникаций, непросто представить себе близкую дружбу между сухим ирландским патером в сутане и пузатым великодержавным купцом, память которого священна для Павелецкого вокзала. Но так оно и было, и так оно было во многом потому, что Печерин полностью разочаровался в католичестве и Ватикане, в монашестве, в тех своих фантазиях, что привели его к побегу, – и, хоть и не собирался уже возвращаться (поздно и некуда), но тоской по Расее явно заболел так же прочно, как некогда – мыслями о загранице. «Я надеюсь, что Бог, в бесконечном милосердии своем, не даст мне скоро увидеть бесплодных полей моей безнадежной родины», – писал он в молодости. Бог и не дал, но пожилому Печерину это было уже явно не в радость. Католики оказались интриганами и лицемерами, аскеза в строгом ордене – чем-то ненужным и тягостным, вроде командировки в колхоз, а к тому же ушло и самое главное, ушла вера, и Печерин, долгие годы ходивший по коридорам дублинской больницы, живший в комнате на втором этаже в доме у каких-то чужих людей, сочинявший письма своему патриотическому другу, пока тот не умер (а когда умер, то и всякие сведения о Печерине исчезли, после этого мы знаешь лишь о его собственной смерти), – сделался кем-то вроде героев Грэма Грина. Человеком, для которого больше нет Бога, но который, однако, делает вид, что Бог есть, и делает все, что должен делать верующий – из стоических, назовем это так, соображений.
Итак, рай рассыпался, волшебная заграница оказалась сплошным обманом – и, значит, патриотические купцы со своим Павелецким вокзалом оказались кругом правы? Никуда бежать не следует, и Печерину нужно было мирно делать карьеру в одном из петербургских департаментов – так, чтобы через сто пятьдесят лет какой-нибудь одержимый «державностью» государственный олигарх тоже поставил ему памятник и назвал в его честь поезд, ну собственный автомобиль, на худой конец? К сожалению, это неверный ход мысли. Да, иллюзии Печерина, как и иллюзии многих других русских эмигрантов во все времена, быстро рухнули, но случилось это вовсе не потому, что кто-то не хочет смирно строить русский капитализм с опорой на нравственные ценности.

Проблема мечтательного интеллигента, которому кажется, что в России (пошлой, холодной, деспотической, казенной, душной) все плохо, а в прекрасном Риме (Париже, Берлине, Дублине, Иерусалиме, Нью-Йорке, далее – везде) все чудесно, – совсем в не политических, религиозных или даже климатических обстоятельствах. И если он бежит, то бежит он не от царя, не от церкви, не от зимы, не от кривой рожи на улице, и даже не от блогеров, которые все ругают и ругают «русофобию», будто им нечем больше заняться. Он бежит от себя, и в России ему противно, потому что на самом деле ему противно с самим собой – слишком нервным, слишком рефлексивным и находящимся в постоянной противофазе, дурацком конфликте с реальностью. А что может быть естественнее, чем попытаться вынести внутреннюю проблему вовне? Придумать, что главное – это смена пейзажа, и, раз здесь пейзаж, мягко говоря, тягостный, то в нем-то и все зло заключается, так что мы лучше бросим все и уедем туда, где находится идеал, вон он, видите, видите, там площадь Сан-Марко, и Кенсингтон, и Гринвич-Виллидж, и фонтан Треви, там – все иначе, там и я буду совсем другим, не таким, как здесь, с этим снегом, с этой «Единой Россией», с этой теткой, что орет на меня, когда я всего-то должен спросить у нее, как взять справку. Ну, подумайте сами, будет она на меня орать в Гринвич-Виллидж на Бликер-стрит – или там будет рай? Рай, конечно же, рай.

Ну а потом, когда современный Печерин уже сидит на вымечтанной своей Бликер-стрит, сидит и понимает, что делать ему там, в сущности, нечего, что и здесь, как ни странно, находятся люди, способные высказать ему что-то неприятное, что все трудности и неопределенности его жизни никуда не делись, а только умножились, – потом ему ничего не остается, кроме как открыть ноутбук (на Бликер-стрит, как отмечал еще Б. Б. Гребенщиков, много маленьких кафе, так что с ноутбуком там сидеть удобно) и начать переписываться с каким-нибудь приятелем по университету, русским патриотом, блогером и гонителем русофобов, который еще не подозревает, что в его честь через 150 лет переименуют целый Павелецкий вокзал (или что тогда от него останется).

Все это так.

И все-таки. Бликер-стрит (равно как и Ватикан, Кенсингтон и Сан-Марко) – где-то «там». А мы – здесь. А еще здесь – снег, рожи, хамство, вечная яма бессмысленной стройки перед Павелецким вокзалом (что там строят уже много лет? торговый центр имени какого-нибудь славянофила?), «партия власти» и, конечно же, «душная атмосфера». Здесь всегда душная атмосфера – особенно если закрыть окно, но и если открыть его – все равно за ним будет не Атлантический океан. Так что ж с этим делать? Терпеть, опираясь, разумеется, на нравственные ценности? Или, может быть, последовать тому рецепту, который высказал еще Герцен, рассказывая историю Печерина, рецепту, который всегда вдохновлял и будет вдохновлять ненавидящего все вокруг себя русского интеллигента: «Надо было бежать, бежать во что бы то ни стало из этой проклятой страны».

Так, куда же я положил загранпаспорт?

comments powered by Disqus