The Prime Russian Magazine

I

Промозглая каменная молельня — посередине мраморный склеп, на полу засиженные подушки, в углу сейф для пожертвований, над входом Георгий Победоносец, под самым куполом мерцает пятиконечная звезда пяти цветов. Так выглядит изнутри храм друзов — одной из ливанских народностей, исповедующей довольно загадочную веру. Храм абсолютно пуст, как будто люди либо превратились в собственные бестелесные упования и вознеслись вместе с ними, либо наоборот провалились под тяжестью грехов. Мандельштам, путешествуя по Армении, писал, что «нет ничего более поучительного и радостного, чем погружение себя в общество людей совершенно иной расы», но в моем случае поучительная радость состоит разве что в ощущении двойной отгороженности от мира: я мало того что нахожусь бог весть где, но и сама сокровенность данного убежища для меня — не более чем шифр пустоты. Впрочем, это не только моя проблема. Все тонкости этой веры не слишком ясны и самим друзам — более-менее осведомлены только просвещенные, «уккаль». Никакого прозелитизма нет и в помине — это очень закрытое сообщество, их священных книг никто не читал и не видел. Принято считать, что это ответвление шиитской версии ислама, но сами друзы считают себя отдельной религией, корнями уходящей в Египет XI века. По разным данным, их в мире от 700 тысяч до двух миллионов — толковой переписи не было с 30‑х годов прошлого века, общины есть в разных странах — одна женщина-друз в свое время даже дослужилась до поста в администрации Рейгана.

Скрытность возведена в принцип: друзам разрешено молиться на манер той среды, которая их в данный момент окружает, будь то мусульмане или христиане (подобная индульгенция на лукавство в полной мере реализует себя и в политике — в деятельности их Прогрессивно-социалистической партии, лидер которой Валид Джумблат то сходился с христианами-маронитами, то порывал, то проклинал Сирию, то наезжал с визитами).

Друзом нельзя стать, им можно только родиться; дети, рожденные в браке друза и женщины другой веры, друзами не будут. Моя проводница, русская девушка, которая семь лет назад вышла замуж за друза и переехала в Бейрут, в этой связи решительно не понимает, кем в Ливане будут считаться ее дети.

Они верят в переселение душ: друзу предстоит семь раз переродиться, чтобы испытать все жизненные пути и окончательно очиститься, и в этом смысле смерть для друза — пустой звук, с которым душа покидает тело в поисках очередного воплощения. У них нет родины как таковой, друзы живут как в Ливане, так и в Израиле (а также в Сирии и Иордании), служа при этом во взаимоисключающих армиях. Они предпочитают селиться высоко в горах, подальше от посторонних глаз — в частности, в этот горный храм мы ехали из города около часа, таксист клянчил маршрут у местных через каждые пятнадцать минут. Друзы, пышноусые (Набоков бы сказал — безнадежно усатые) мужчины в белых шапках и широких штанах, цепко сжимающих лодыжки, такие можно найти в коллекции какого‑нибудь Рика Оуэнса, отвечали ему, впрочем, охотно.

Как у и большинства эзотериков, у друзов темная репутация. Моя проводница вздыхает, что им в принципе неведомо чувство сострадания, и вздох ее столь глубок, что я не уверен, хочу ли выяснять подробности. Впрочем, и без погружения в конкретную семейную тайну о родовых злодеяниях друзов много чего известно. В июле 1860 года они вырезали в Дамаске более десяти тысяч христиан-маронитов. В 1964 году беглый сирийский президент Адиб аш-Шишакли был убит друзом в Бразилии, а к скорейшему истреблению христиан во время гражданской войны в Ливане едва ли не активнее прочих взывал тогдашний лидер друзов и по совместительству лауреат советской Ленинской премии «За укрепление мира между народами» Камаль Джумблат, отец ныне действующего Валида. В Бейруте последний крупный вооруженный конфликт у друзов случился в мае 2008 года — с шиитами.

Моя спутница уверяла, что друзы верят в невидимую армию. Мне всегда казалось, что это скорее китайская история, но я не стал ее разубеждать. Чуть позже я выяснил, что она не одинока в своей догадке. Сэр Лоренс Олифант, английский писатель, дипломат и мистик XIX века, мечтавший об основании Государства Израиль задолго до его возникновения, в книге «Страна Гилеад» писал буквально следующее: «Необходимо вспомнить о связи между теологией китайцев и друзов. Предположительно души всех благочестивых друзов должны сконцентрироваться в определенных городах Западного Китая. Конец света будет ознаменован наступлением могущественной армии с Востока, противостоящей соперничающим между собой христианству и исламу. <…> друзы с нетерпением ожидают Армагеддона, в котором, как они верят, им суждено сыграть немаловажную роль». По странному стечению обстоятельств памятник Олифанту стоит как раз в друзской деревне в Израиле.

Я выхожу из храма на смотровую площадку. Далеко внизу раскинулся Бейрут, похожий на тревожно колосящееся поле, зависящее от направления ветра. Застройка домов такая плотная, что очевидно: люди здесь именно что торопятся жить.

II

Обычно о собирательном лице города судят по прохожим, но в Бейруте это проще делать по пассажирам. Это довольно неудобный (если не считать знаменитой набережной) для прогулок город, по сути представляющий из себя сплошную стройку, кругом эстакады и бетонные блоки. Балконы жилых домов плотно занавешены снаружи, отчего здания выглядят как забастовавшие кукольные театры. По вечерам, когда город застывает в пробках и средняя скорость пешехода оказывается сродни автомобильной, ты, вглядываясь в потоки машин как в окна домов, постигаешь все хрупкое многообразие местной жизни с ее красноречивыми лицевыми мускулами и горящими на разные лады глазами. Подобное разночтение маршрутов при одной дороге, даже если у всех разные правила движения (а тут каждый водит так, как его конкретный бог на душу положит, перейти улицу — целая история), служит своеобразной метафорой происходящего в стране. Христиане-марониты, сунниты, шииты, друзы, армяне, адепты сирийской православной церкви — теоретически их безопасность должна быть обеспечена так называемой ливанской моделью управления, когда президент страны всегда маронит, премьер-министр — всегда суннит, спикер парламента — шиит, места в парламенте поровну поделены между христианами и мусульманами и на все это с горы Харисы взирает статуя ливанской Богоматери. Глядя на мирно топчущийся караван машин, в это трудно поверить, но следы от пуль и мин на домах быстро возвращают к реальности: после пятнадцати лет гражданской войны у людей крайне развита привычка убивать друг друга. В местном воздухе надежда традиционно перемежается тревогой, и сейчас, в общем, последняя преобладает — за неделю до моего приезда на севере в Триполи террорист взорвал кафе. На улицах полно солдат, и даже в беспечной дизайнерской лавке я вижу веселый, расшитый в пять цветов, как друзский флаг, автомат Калашникова.

Подобно тому как города тут незаметно перетекают один в другой, будто нет расстояний, так же и разные уклады находятся в непривычной близости. Странно видеть шиитку, ожидающую кого‑то под плакатом с полногрудой рекламой бикини, или за крайне непродолжительное время прошагать из квартала, где льются французская речь и хорошее местное вино Chateau St. Thomas, в такое место, где даже если не разбираться в нюансах ближневосточной политики, не подозревать, чем «Коалиция 8 марта» отличается от «Коалиции 14 марта», и не владеть арабским, по одним предвыборным плакатам на стенах уже примерно все ясно — кандидаты на них все сплошь с бородами и с автоматами.

«Мы все очень-очень дружим, мы ж все в одном доме живем — друзы, христиане, мусульмане, в гости друг к другу ходим, — заверяет моя спутница и уточняет: — Но оружие есть у всех. У мужа есть автомат и бронежилет, и вообще у друзов есть своя официальная армия. Собственно, тут у каждого народа своя армия».

С наступлением темноты изнурительные бейрутские пробки вдруг озаряются многочисленными надписями Charlie — они вспыхивают на крышах машин апогеем немыслимого вольнодумства. Поскольку я приехал в Бейрут всего спустя несколько дней после того, как расстреляли парижских карикатуристов, мне кажется, что я попросту схожу с ума и наблюдаю то, чего в принципе быть не может. Через несколько секунд до меня доходит, что Charlie — это просто название местной службы такси.

III

Местные верят в примету: если над городом летает вертолет, значит день пройдет спокойно. Я как раз наблюдаю такой вертолет из окна гостиницы Four Seasons и, в общем, должен признать, что, несмотря на все блокпосты, лагеря беженцев и теракты, заслуженного спокойствия этому городу действительно не занимать. Моя проводница рассказывает, что ливанцы приучились довольствоваться малым («они привыкли жить как на войне и от всех болезней умеют лечиться оливковым маслом») и одновременно склонны к демонстрации собственных потребительских достижений: я сам видел винный магазин с русской вывеской «ДАТЬ МНЕ», что могло бы стать своеобразным девизом местного центрового стиля жизни. Раз понюхав пороху, настоящий ливанец не упустит ни единого шанса пустить пыль в глаза. В ресторанах много ухоженных женщин, в клубах много угашенных мужчин, будь то исторически популярный район Хамра, или более модная Геммайзе-стрит с ее мини-барами. В непреходящей моде сигары и силикон, в таксистских радиоприемниках звучит Мишель Дельпеш, большинство людей живут в кредит — даже деньги на отдых берут в долг, это тот род беспечности, который, вероятно, достигается только многолетним военным опытом. Масса дорогих машин, обязательный визит в казино 31 декабря, желательное катание на лыжах (причем тот, кто спускается в город с гор, непременно водрузит на капот хвастливую шапку снега). В новостях сообщают, что чуть не самой популярной порноактрисой мира вдруг стала ливанка Миа Халифа (соответствующую карьеру она сделала, разумеется, не на родине, а в Америке). Ливан заточен под пластическую хирургию, девушки увлекаются ей чуть не сызмальства, и реально красивых, не чета Миа Халифе, действительно много. Еще эффектнее выглядят женщины от сорока и до бесконечности, настоящие левантийские матроны, каждое движение которых призвано подчеркнуть несгибаемую спесь собственной бренности, — как они заказывают горы еды, как смотрят на переливчатое море сквозь монументальные темные очки, каким презрением обдают официанта, окажись он гастарбайтером-сирийцем. С переменами их настроения рифмуются абсолютно галичевские «закаты — анилин», когда небо сначала становится цвета маринованной моркови, которую тут подают в качестве закуски, потом начинает жечь малиново-марсианской краснотой и постепенно окрашивается в тона глубоководной средиземноморской ночи.

Колониальный Бейрут в архитектурном смысле — это уходящая натура, и, похоже, о ней мало кто печется: что не доделали боезаряды, то довершает плановая реконструкция, по ощущениям превращающая город даже не в Дубай, а подобие лужковской Москвы: бутики — парковки — офисы. Роскошная охряная обветшалость, триады окон, витые балконы — скоро ничего этого не будет.

Тут с легкостью вырубают даже столетние деревья, чуть не самое красивое, что есть в Бейруте.

Из окна гостиницы я каждое утро наблюдаю дом с пустыми, как глазницы черепа, окнами. На доме висит плакат с надписью Stop Solidere. Это знаменитый французский отель «Сен-Жорж» (опять Георгий Победоносец!) — точнее, то, что от него осталось. Во времена, когда Бейрут примерял на себя лавры ближневосточного Парижа, «Сен-Жорж» по аналогии служил местным «Бристолем» и «Плазой Атене» в одном лице, исчадием дольче вита с постояльцами вроде Элизабет Тейлор и Кима Филби. Во время войны на этом пятачке шли особенно ожесточенные бои, так называемая Битва отелей: гостиница «Финикия» напротив тоже превратилась в крепость. Последний раз «Сен-Жорж» разнесло взрывом в 2005 году — когда рядом убили премьер-министра Харири. Solidere — ливанская девелоперская корпорация, монополист в деле реконструкции Бейрута, действующая по столь знакомому принципу «новые деньги против старого стиля»: коренные жители вытесняются, старые дома под снос. И хозяин «Сен-Жоржа» Фади Аль-Хури вывесил свой одинокий плакат против безликой застройки залива с ее однотипными небоскребами, норовящими заслонить солнце. Когда опускается ночь и плакат теряет остатки смысла, гирлянды лампочек на крыше складываются в надпись на английском «Solidere кончится в 2019 году, а „Сен-Жорж“ победит». С какой стати такая судьба постигнет Solidere именно в 2019 году, никто не знает, местные привыкли посмеиваться над этой романтической бравадой, примерно как мои соотечественники над мемом «Россия будет свободной». Однако если что и называть местом силы, так это именно этот окруженный девелоперскими кранами пустой и мертвенно-горделивый отель, напоминающий древнюю крепость крестоносцев, что в соседнем Библосе.

IV

Зимой прошлого года в Бейруте умерла 87‑летняя Сабах — главная ливанская поп-икона, местная Орлова, Гурченко и Пугачева в одном лице, такой же знак довоенного качества, как и отель «Сен-Жорж». Она записала несколько тысяч песен, снялась в сотне фильмов, и, хотя звездой она стала в Каире, бейрутцы хоронили ее как королеву: процессия во весь город, военный оркестр, гроб, покрытый национальным флагом. В СССР ее могли оценить по двухсерийному фильму 1970 года «Пламя любви», где она играла со своей дочерью Хувейдой певицу, что после долгих лет возвращается с представлениями из Ливана в Каир и в процессе подготовки эстрадного шоу встречает свою тогдашнюю любовь, в то время как дочь, в свою очередь, западает на голубоглазого блондина Хусейна Фахми — все это в режиме мини, шейка и открытых кадиллаков нон-стоп. Дух Сабах витает в этом городе повсюду — в изящном квартирном бутике Sarah’s Bag, где торгуют сумками, пошитыми в тюрьмах, есть линия с портретами Сабах; в знаковом ресторане «Лейла» по телевизору крутят ее архивные телебенефисы, где она со скалкой в руках гоняет орду поющих мужчин в зеленых кафтанах. Я был в густо заросшей оливами горной деревне, откуда она родом: там тоже кипит стройка, собираются устанавливать монумент в ее честь.

С печатью декаданса в ее случае тоже все в порядке, как и в «Сен-Жорже». На склоне лет она нуждалась, последние годы прожила в гостиницах, сменив в итоге люксовый «Комфорт» на трехзвездочную «Бразилию», где и умерла, как и подобает актрисе, пережившей свою эпоху.

Сабах — столь увесистый (местные выделяют именно давящую мощь ее пения) символ старого Бейрута, что ради нее в арабский язык стоило бы ввести смягченное слово «олдскуль». С точки зрения и на слух европейца она пела и играла на том каверзном ближневосточном избытке чувств, когда традиционное становится чем‑то из ряда вон, а базар переходит в bizarre. У нее было девять мужей — больше, чем у вышеупомянутой Тейлор (и это учитывая, что Тейлор все‑таки жила в несколько более терпимом к разводам обществе). Последний ее муж был друзом. Вероятно, поэтому в некрологе газеты The Guardian активно цитировался все тот же Валид Джумблат, который авторитетно подтвердил: да, вместе с Сабах ушла суть настоящего старого Ливана.

V

За совсем древним Ливаном обыкновенно ездят в воспетый Буниным Баальбек на границе с Сирией, но меня куда сильнее поразил грот Джейта (в отличие от Баальбека это совсем недалеко от Бейрута). Это две огромные сталактитовые пещеры, верхняя и нижняя. Верхняя напоминает собор, возведенный в чреве кита. Тут клаустрофобия растворяется в акрофобии, порождая особый легкий и ни с чем не сравнимый тип головокружения. Сталактиты напоминают готические химеры, переплавленные в персонажей фильма «Чужой»; при взгляде на них я невольно вспоминаю, что группа сросшихся кристаллов называется «друза». В конце маршрута виднеется французская надпись FIN, что придает походу уверенную кинематографическую завершенность.

В нижней пещере есть подземное озеро. Тут даже предоставляется услуга дайвинга (а в верхней пещере когда‑то давал концерт Штокхаузен, если уж говорить о дополнительных развлечениях), хотя, по‑моему, это то же самое, что заниматься ледолазанием внутри Сикстинской капеллы. По озеру можно плавать на лодке. И это, конечно, сказка, причем сказка вполне конкретная — «Семь подземных королей», советская фантазия Александра Мелентьевича Волкова. Ровно так Фред и Элли плыли в подземных гротах по направлению к источнику усыпительной воды, пригибаясь под низкими сводами и ища слепых рыб. Как известно, в той сказке тоже была сложно устроенная политическая система: чтобы не кормить сразу семь королей, равно как и избежать свар, шестерых на время царствия одного усыпляли, а когда они просыпались, то не помнили ничего и их приходилось учить заново. В этноконфессиональном устройстве Ливана усыпительная вода и традиция поочередного царствия тоже могли бы сыграть решающую роль — если бы на срок действия одной политической силы можно было усыплять все остальные и таким образом ротировать власть. Вообще, в этих пещерах веет какой‑то спелеологической сотериологией, тут, вероятно, могла бы зародиться новая религия спасения. Когда все сверху окончательно перегрызутся и чего доброго явится, как учил сэр Олифант, могущественная армия с Востока, противостоящая исламу и христианству, или случится что похуже, кого‑то, может быть, сумеют приютить эти лавкрафтианские тартарары, и оставшиеся в живых после глобальной катастрофы начнут новую жизнь отсюда. Они будут плыть и плыть на этой лодке, сменив, наконец, самый концепт крестового похода на некий новый очистительный миф о заплыве, прихлебывая из пригоршней темную прохладную воду и всматриваясь в скрижали сталактитов в вечных поисках абсолютно неизведанной благодати.

comments powered by Disqus