The Prime Russian Magazine

I

«Абсолютно недопустимо заниматься выпадами против сотрудников группы <…> перед посторонними лицами, иначе работа превратится в сплошную склоку, а дешифровка и сама по себе занятие склочное», — выговаривал Юрий Валентинович Кнорозов своему товарищу по группе, занимавшейся расшифровкой индийских рукописей, Александру Кондратову в письме от 11 августа 1965 года.

В силу чего именно дешифровка, по Кнорозову, по самой своей природе — склочное занятие, сегодня понять затруднительно, но Кнорозов, судя по всему, на своей шкуре прекрасно знал, о чем говорил. Будучи, по своему собственному невеселому признанию, ученым кабинетным, несовершенство человеческой природы он мог наблюдать и изучать не только штудируя тексты в библиотеках и архивах. Представив публике в 1950‑х годах результаты дешифровки письменности индейцев майя, он потом всю свою жизнь сталкивался с интригами, саботажем, завистью и откровенной враждебностью со стороны коллег, и отечественных, и зарубежных.

Главным специалистом в мире по расшифровке письменности майя — и чрезвычайно влиятельным — тогда считался Эрик Томпсон (1898-1975), американский ученый британского происхождения, довольно много, надо сказать, сделавший для раскрытия тайн цивилизации майя. Даже маршрут собственного свадебного путешествия Томпсон выбрал так, чтобы, передвигаясь с женой верхом, попутно исследовать развалины древних городов. По мнению Томпсона, иероглифы майя представляли собою не буквы или слова, а символы, картинки, которые выражают идеи, а не звуки. Мало того что теория Томпсона была ошибочна, так он еще и вел себя по принципу «одно мнение мое, другое — неправильное». Достаточно было любому западному ученому выступить против теории Томпсона, чтобы вскоре получить волчий билет. Символическая теория Томпсона превращала расшифровку иероглифов майя в безнадежное занятие: понять, какой смысл вкладывали индейцы в каждый из многих сотен своих рисунков, в таком случае довольно сложно. «Можно растолковывать отдельные рисунки. Но вообще письменность майя никто и никогда не сможет прочитать…» — говорил Томпсон.

Тот, кто впоследствии опроверг идеи Томпсона, родился в поселке Южном под Харьковом в семье русских интеллигентов в 1922 году. Отец, Валентин Дмитриевич Кнорозов, был главным инженером Южного треста стройматериалов, мать, Александра Сергеевна, сидела дома с детьми. В 1939 году Юрий Кнорозов поступил на исторический факультет Харьковского государственного университета им. А. М. Горького. По состоянию здоровья был признан невоеннообязанным и с началом войны оказался на оккупированной территории, что впоследствии сильно — и не лучшим образом — скажется на его карьере. В 1943 году благодаря помощи отца, занимавшего тогда уже довольно серьезное положение (в частности, в начале войны он отвечал за эвакуацию харьковских заводов), оказался на историческом факультете МГУ. Затем все же был призван в армию, служил в учебке под Москвой, что позволяло ему, по словам его ученицы Галины Гавриловны Ершовой, сбегать в самоволку на разные ученые посиделки.

Одно время считалось, что он в составе артиллерийской дивизии дошел до Берлина, и, согласно этой легенде, именно из Берлина в качестве военного трофея он привез книги «Сообщение о делах в Юкатане» францисканского монаха Диего де Ланды в публикации Брассера де Бурбура (Landa Diego de. Relation des choses de Yucatan. Par l’abbé Brasseur de Bourbourg. Paris, 1864) и «Кодексы майя» в гватемальской публикации братьев Вильякорта (Villacorta J. A., Villacorta A. Códices mayas, Dresdensis, Peresianus, Tro-Cortesianus, reproducidos y desarrollados por J. Antonio Villacorta y Carlos Villacorta. Guatemala, 1930), оказавшиеся главными в его жизни. Эту непонятно как возникшую легенду Кнорозов при советской власти, как говорится, не опровергал, но и не подтверждал, в 1990‑е годы говорил о ней как о выдумке. Судя по всему, она его сильно тяготила: любую неправду он воспринимал довольно болезненно.

Его дипломная работа была посвящена шаманским практикам. Работая в московском отделении Института этнографии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР, Кнорозов провел несколько месяцев в экспедиции в Узбекистане и Туркменистане. Но еще будучи студентом, Ю. В. Кнорозов всерьез увлекся дешифровкой письма майя — вопреки общему скепсису относительно возможности их расшифровки и, говорят, желанию своего научного руководителя. По словам Ершовой, основной материал для диссертации он подготовил, еще будучи студентом. Считается, что в 1945 году ему попалась на глаза статья немецкого ученого Пауля Шелльхаса «Дешифровка письма майя — неразрешимая проблема». Кнорозов воспринял это как вызов и впоследствии постоянно повторял: «Как это неразрешимая проблема? То, что создано одним человеческим умом, не может не быть разгадано другим». Этой позиции он придерживался всю свою жизнь.

В поступлении в аспирантуру МГУ Юрию Кнорозову было отказано как находившемуся на оккупированной территории, и потому дешифровку письма майя ученый продолжил уже в Ленинграде, куда он перебрался в конце 40‑х годов. Его научный покровитель Сергей Александрович Токарев пристроил его в ленинградский Музей этнографии народов СССР, где Кнорозов мог заниматься своим делом, числясь хранителем каких‑то коллекций («выбивал пыль из ковров», согласно его собственному признанию). Прямо в музее, в небольшой комнатке, напоминавшей пенал, Кнорозов и жил. Директор музея Ефим Абрамович Мильштейн, человек сильно партийный, но порядочный и отзывчивый, привечал тех, чьи анкеты были неидеальны. (Осенью 1952 года Мильштейн получит строгий выговор Дзержинского райкома ВКП(б) «за антигосударственную практику в музейно-краеведческой работе», а 10 марта 1953 года будет уволен из музея этнографии «как не обеспечивший руководство музеем».) Соседом Кнорозова оказался Лев Гумилев, с которым Юрий Валентинович сдружился, а Ахматова даже подарила Кнорозову шапку.

В 1952 году его научные руководители в МГУ Сергей Алек­сандрович Токарев и Сергей Павлович Толстов добились его перевода в Институт этнологии и антропологии (Кунсткамеру) в Ленинграде, где Кнорозову было суждено трудиться до самой своей смерти в 1999 году — сначала в секторе народов Америки, позже в качестве главы группы этнической семиотики.

29 марта 1955 года в Москве состоялась защита диссертации Юрия Кнорозова «„Сообщение о делах в Юкатане“ Диего де Ланды как этноисторический источник». Кнорозов довольно сильно волновался перед защитой, и это был не просто мандраж диссертанта. «Энгельс, как известно, утверждал, будто в доколумбовой Америке государства отсутствовали. Согласно ему же, фонетическое письмо могло существовать только при возникновении классовых государственных образований. Тезис о наличии у майя фонетического письма автоматически опровергал сразу два положения основоположника, — говорит Галина Ершова. — Кнорозов не исключал, что после защиты его ждет не банкет, а тюремная камера». Но все обошлось. Доклад Кнорозов делать отказался, произнеся: «Что говорить: те, кто читал, — и так знают. А кто не читал — не поймут». Но после настойчивых призывов уважать принятые ритуалы защиты научной работы произнес речь продолжительностью три с половиной минуты. После обсуждения ему единогласно была присуждена степень доктора исторических наук — минуя кандидатскую. Защита диссертации по индейцам майя стала научной и культурной сенсацией. Ни разу не побывавший в Мексике исследователь сделал то, чего не добились многие ученые разных стран, годами проводившие полевые работы. Во время холодной войны это был вызов, чтобы не сказать плевок, в адрес западных историков и филологов. Не выходя из кабинета, он дешифровал древнее письмо, основываясь на текстах трех сохранившихся рукописей. Кнорозов говорил: «Я кабинетный ученый. Чтобы работать с текстами, нет необходимости лазать по пирамидам». Но это скорее была попытка объяснить происходящее в стиле «зелен виноград». В Мексике побывать он очень хотел, но был невыездным. Единственной его поездкой за рубеж до 1990 года стало участие в Международном конгрессе американистов в Копенгагене в 1956 году.

Эрик Томпсон, услышав о результатах диссертации молодого русского ученого, был в ярости: «У майя вообще никакого алфавита не существовало. Знаки, которые приводит де Ланда, — недоразу­мение, путаница, глупости. Возможно, его ввел в заблуждение информатор». В письме майянисту Майклу Ко Томпсон называл всех окружающих «ведьмами, летающими верхом по полночному небу по приказу Юрия» и утверждал, что дешифровка писем майя Кнорозовым неверна. «Майк, ты доживешь до 2000 года. Вложи это послание в „Иероглифическое письмо майя“ и рассуди потом, был ли я прав…» Майкл Ко сохранил письмо и в первый день 2000 года, перечитав его, сказал себе и другим: «Томпсон был не прав. Прав оказался Кнорозов».

II

Полагая, что делают ему комплимент, Кнорозова часто сравнивали — да и продолжают сравнивать — с Жаном-Франсуа Шампольоном, расшифровавшим египетские иероглифы. При этом вклад Кнорозова в науку дешифровки и вообще в сферу гуманитарного знания куда более весом, чем у француза.

Кнорозову было сложнее: у него не было одного и того же текста, написанного на разных языках. И чтобы достичь поставленной им самим перед собою цели, необходимо было разработать методику дешифровки систем письма.

Для начала, говорят специалисты, Кнорозов определил, что именно считается лингвистической дешифровкой (то есть точным фонетическим чтением иероглифов) и чем таковая отличается от принятой до того времени в науке о майя интерпретации знаков. Кроме того, следовало раз и навсегда разграничить разные вещи: дешифровку исторических систем письма (в частности, майя) и дешифровку секретных кодов. В древних текстах знаки стоят в обычном для себя порядке, но как они должны читаться, неясно, а язык неизвестен либо значительно изменился. В шифрованных же записях известные знаки замещены другими, порядок их смешан, а язык должен быть известен. Таким образом, общим при обеих разновидностях дешифровки можно назвать лишь конечный результат — понимание текста.

Разработанный Кнорозовым метод получил название метода позиционной статистики. Исходные положения этого метода были нащупаны дешифровщиками древних систем письма в первой половине XX века и достаточно успешно применялись в 1940 – 1950‑е годы, в частности английским лингвистом-самоучкой Майклом Вентрисом, расшифровавшим критское письмо. Кнорозов сумел обобщить и развить эти подходы до цельной внятной теории. Практика подтвердила верность его теоретических посылок.

Суть метода позиционной статистики сводится к следующему: по количеству знаков в письме и частоте появления новых знаков в новых текстах определяется тип письма (идеографическое, морфемное, слоговое или же алфавитное). Затем делается анализ частоты употребления знака и позиций, в которых этот знак появляется, определяются функции знаков. Сопоставление с материалами родственных языков дает возможность выявить отдельные грамматические, семантические референты, корневые и служебные морфемы. Затем выявляется фонетическое чтение того или иного знака (понятно, что условное), устанавливается чтение основного состава знаков. Верность условного чтения подтверждается перекрестным чтением знака в разных позициях и текстах.

Создав теоретическую базу для работы с письмом майя, Ю. В. Кно­розов перевел со староиспанского на русский «Сообщение о делах в Юкатане» и понял, что алфавит из 29 знаков, записанный Диего де Ландой в XVI веке, — ключ к дешифровке самого письма. Ему удалось разобраться с недоразумениями, возникшими при диктовке алфавита, — когда информатор записывал майяскими знаками не звуки, а названия испанских букв. Сама дешифровка проводилась, как уже было сказано, на основе трех сохранившихся иероглифических рукописей майя — Парижской, Мадридской и Дрезденской. Оказалось, что в текстах всех трех рукописей встречается 355 самостоятельных знаков. Это позволило Кнорозову определить тип письма как фонетический, морфемно-силлабический. То есть каждый знак майя читался как слог. Завершалась работа главным — чтением и переводом трех рукописей майя.

III

Некоторые полагают, что чем экзотичней и непонятней язык, с которым мы имеем дело, тем важнее и интереснее может оказаться послание, зашифрованное в нем. Едва ли послания майя, столько веков не дававшие человечеству покоя и наконец разгаданные благодаря Кнорозову, перевернут нашу жизнь — при всей яркости и масштабе личности Юрия Валентиновича, его фантастической одаренности и фанатичной преданности науке. Зачем нам вообще знать про майя, зачем нужна была эта дешифровка, гениально проделанная? Чтобы что? Чтобы узнать, что представители цивилизации майя практиковали человеческие жертвоприношения?

 

Я был в Мексике, взбирался на пирамиды.

Безупречные геометрические громады

рассыпаны там и сям на Тегуантепекском перешейке.

Хочется верить, что их воздвигли космические пришельцы,

ибо обычно такие вещи делаются рабами.

И перешеек усеян каменными грибами.

 

Глиняные божки, поддающиеся подделке

с необычайной легкостью, вызывающей кривотолки.

Барельефы с разными сценами, снабженные перевитым

туловищем змеи неразгаданным алфавитом

языка, не знавшего слова «или».

Что бы они рассказали, если б заговорили?

Ничего. В лучшем случае, о победах

над соседним племенем, о разбитых

головах. О том, что слитая в миску

Богу Солнца людская кровь укрепляет в последнем мышцу;

что вечерняя жертва восьми молодых и сильных

обеспечивает восход надежнее, чем будильник.

 

Все‑таки лучше сифилис, лучше жерла

единорогов Кортеса, чем эта жертва.

Ежели вам глаза суждено скормить воронам,

лучше если убийца — убийца, а не астроном.

Вообще без испанцев вряд ли бы им случилось

толком узнать, что вообще случилось.

 

Скушно жить, мой Евгений. Куда ни странствуй,

всюду жестокость и тупость воскликнут: «Здравствуй,

вот и мы!» Лень загонять в стихи их.

Как сказано у поэта, «на всех стихиях…»

Далеко же видел, сидя в родных болотах!

От себя добавлю: на всех широтах.

 

Это написано Бродским в 1975 году, когда Кнорозов опубликовал полный перевод иероглифических рукописей майя, за который вскоре получил Государственную премию.

«Человеческие жертвоприношения, — парирует Галина Ершова, —
неизбежная ступень развития любого этноса, в этом смысле славяне, скажем, ничем не лучше и не хуже майя: вспомните масленицу: чучело масленицы сжигают. Вы полагаете, что всегда сжигали чучело? Да возьмите хоть христианство: обряд причастия, вкусить тела и крови Христова — это вообще каннибализм, об этом еще Толстой писал. Собственно, цивилизация там и начинается, где людей перестают убивать в ритуальных целях. Это универсально».

Журналист Александр Невзоров, в последние годы больше занятый историей науки и научными исследованиями в области физиологии, приятельствовавший со Львом Гумилевым, а значит, знакомый с Кнорозовым через одно рукопожатие, полагает, что «в науке личность никакого значения не имеет. Скучный русский инженер Попов и будущий пламенный итальянский фашист Маркони приходят к одним и тем же выводам». Впрочем, оговаривается он, «есть некая логика развития знания, которое выбирает фанатичных, углубленных в исследования людей, в вашем понимании честных».

Галина Гавриловна Ершова говорит, что встречала в своей жизни всего двух человек, абсолютно лишенных какой бы то ни было рисовки и лицемерия, даже бытового, как формы вежливости. И первый — это Кнорозов (второй, кстати, человек, произведший на нее такое же впечатление в личном общении, — Владимир Путин). «Я скотина злобная и подозрительная», — любил говорить про себя Юрий Кнорозов, но при этом практиковал презумпцию порядочности: «Если человек не сделал нам ничего плохого, мы не имеем права его ни в чем подозревать». При всех своих демоническом облике и тотальной язвительности Кнорозов был очень добрым. Если ребенок, пришедший на экскурсию в Кунсткамеру, вдруг хотел что‑то спросить, то из всех, находящихся в зале, он обращался неизменно к Юрию Кнорозову (если он там был), этому человеку с внешностью профессора Мориарти.

Когда в стране все рухнуло, его активно звали в США, но Кнорозов неизменно, а часто и демонстративно отказывался: «Чему они могут меня научить?» (После его смерти дочь Кнорозова вывезла его архив в США, уж не знаю, на каких условиях, говорят, очень выгодных для нее.)

Коллег-американистов, среди которых было огромное количество бывших разведчиков и диверсантов (участников ликвидации Троцкого, например), не говоря уже об обычных карьеристах и интриганах, всю свою жизнь он, как правило, откровенно презирал. Неудивительно, что несмотря на все свои заслуги он даже не стал членом-корреспондентом академии наук. Когда в 1999 году Кнорозов умрет, руководство Кунсткамеры откажется предоставить зал для прощания с ним. Панихида пройдет в морге больницы.

В Гватемале, на родине майя, он впервые оказался в 1990 году. В Мексику приехал получать высшую награду страны — Орден Ацтекского орла — в 1995 году. В Латинской Америке ему очень понравилось, он чувствовал себя там своим среди своих. Местные его просто обожали.

«2008 год, начало, — вспоминал Александр Пятигорский, называвший Кнорозова своим учителем, — ваш покорный слуга на полуострове Юкатан в Мексике. Экскурсовод водит по этому гигантскому храмовому музею. „Откуда вы?“ — спрашивает. А я на моем очень, пардон, хреновом испанском, можете себе представить, какой это кошмар, говорю: „Из Англии, до этого из Москвы“. Она обращается к присутствующим: „С нами русский. Представитель страны великого Кнорозова, тут его портрет“. Ничего себе, да? Все‑таки есть слава у России. Потому как Кнорозов — это тот, кто расшифровал таблицы майя. Идем по тропинке в джунглях. Экскурсовод говорит: „А здесь великий Кнорозов каждое утро прогуливался с палкой. Он уже был на три четверти слеп. Мы его водили по раскопкам“. Шофер прогрессивный по дороге в Мехико-сити: „Россия дала миру в ХХ веке двух великих людей: Троцкого и Кнорозова“».

Что еще? Разнообразно и богато одаренный, Кнорозов превосходно рисовал, писал стихи и даже, говорят, в детстве лечил соседям головную боль наложением рук. Всегда много пил. Был совершенно нерелигиозен.

Круг научных интересов Кнорозова, по словам работавших с ним, был весьма широк — от дешифровки древних систем письма, лингвистики и семиотики до проблем заселения Америки, шаманизма, эволюции мозга и теории коллектива. Теория коллектива, замечает Ершова, как научная тема была для него даже более значима, чем письменность майя. И то, что ему не удалось здесь совершить открытий, соотносимых с расшифровкой письменности майя, для Кнорозова стало серьезной травмой. Несколько лет перед смертью он повторял, что жизнь прожита зря.

По самой природе своей, по внутреннему устройству, по типу психофизической активности Кнорозов был предназначен разгадывать загадки, задавать вопросы и искать ответы, расшифровывать послания. Больше его в жизни мало что интересовало.

comments powered by Disqus