The Prime Russian Magazine

Всем было понятно, что в первый период после достижения независимости придется много импровизировать. Того, что не все пойдет гладко, вполне следовало ожидать. Но за первые полгода существования Конго пришлось иметь дело с серьезным военным мятежом, массовым исходом еще остававшихся в стране бельгийцев, вторжением бельгийской армии, военной интервенцией ООН, материально-техническим обеспечением от Советского Союза, крайне жарким периодом холодной войны, неслыханным доселе конституционным кризисом, двумя отделениями территорий (трети всей страны), а сверх того — с тюремным заключением, побегом, арестом, пытками и убийством премьер-министра; вот на все это уж точно никто не рассчитывал. И на то, чтобы все стало лучше, потребовалось долгое время. Период между 1960 и 1965 годами ныне известен как «Первая республика», но в то время все больше смахивало на Страшный суд. Страна развалилась, столкнулась с гражданской войной, этническими погромами, двумя переворотами, тремя восстаниями, и у нее было шесть глав правительства (Патрис Лумумба, Жозеф Илео, Жюстен Бомбоко, Сирил Адула, Моиз Чомбе и Эварист Кимба), из которых двое — или даже, быть может, трое — были убиты: Лумумбу застрелили в 1961 году; Кимбу повесили в 1966 году; Чомбе обнаружили мертвым в его камере в Алжире в 1969 году. Даже Даг Хаммаршельд, генеральный секретарь ООН, возглавлявший неподатливое всемирное правительство, расстался с жизнью в обстоятельствах, до сих пор так и не проясненных до конца, — событие беспрецедентное в истории послевоенной многосторонности. Потери собственно населения Конго в тот период слишком высоки, чтобы их можно было осмысленно оценивать. Первая республика Конго была эпохой апокалипсиса, когда все, что могло пойти не так, шло не так. Как в политическом, так и в военном отношении страна погрузилась в полный и безнадежный хаос; на экономическом же уровне картина была яснее — там ситуация просто неуклонно ухудшалась. Вместе с тем Конго не стало жертвой неукротимого безрассудства. Бедствия первых пяти лет не были продуктом возрождения варварства либо возвращения какой‑либо формы первобытности, задавленной колониализмом, тем более некоей невнятной разновидности «души банту». Отнюдь: хаос здесь стал результатом скорее логики, нежели неразумности, а еще скорее — столкновения несовместимых логических систем. Президент, премьер-министр, армия, повстанцы, бельгийцы, ООН, русские, американцы: каждый участник оперировал той логикой, которая казалась внятной и последовательной в пределах его собственных четырех стен, но зачастую оказывалась непримиримой по отношению к внешнему миру. Как в театре, трагедия в истории здесь была вопросом противостояния не разумного и неразумного или добра и зла, а людей, чьи жизненные пути пересеклись и кто — каждый, все до единого — считали себя добрыми и разумными. Идеалисты сталкивались с идеалистами, но если верить фанатично, то все формы идеализма приводят к слепоте — слепоте добра.

История — отвратительная трапеза, приготовленная из лучших ингредиентов. Первые пять бурных лет Конго можно разделить на три фазы. Первая — с 30 июня 1960 года по 17 января 1961 года, дня, когда убили Лумумбу. За первые полгода рухнул карточный домик колониального государства, и неделю за неделей газетные заголовки по всему миру не покидал «конголезский кризис». Вторая фаза совпала с 1961 – 1963 годами и в первую очередь отмечена отделением Катанги. Закончилась она, когда взбунтовавшаяся провинция после насильственного военного вторжения ООН присоединилась ко всей остальной стране. Третья фаза началась в 1964 году, когда на востоке вспыхнуло восстание и охватило половину страны. Центральные власти вернули себе контроль над территорией, но с огромным трудом. 1965 году суждено было стать годом возвращения к нормальности, но закончился он внезапно — 24 ноября, путчем Жозефа-Дезире Мобуту, и этот переворот определил дальнейшую историю страны. Мобуту оставался у власти следующие тридцать два года, до 1997 года. То была так называемая Вторая республика — поначалу строго централизованный режим, впоследствии переросший в диктатуру. Первую республику характеризовала мешанина имен конголезских политиков и военных, европейских советников, сотрудников ООН, белых наемников и туземных повстанцев. Однако выделяются четыре из них: Жозеф Касавубу, Лумумба, Чомбе и Мобуту. В смысле запутанности и интенсивности последовавшая борьба за власть между ними напоминает исторические драмы Шекспира.

История Первой республики — история упорной гонки на выбывание между четырьмя людьми, которых впервые попросили сыграть в демократию. Задача, еще более невыполнимая от того, что каждого окружали иностранные игроки, защищавшие собственные интересы. За Касавубу и Мобуту ухаживало ЦРУ, Чомбе временами бывал игрушкой в руках его бельгийских советников, а Лумумба находился под огромным давлением со стороны Соединенных Штатов, Советского Союза и ООН… Мало того: ни один из этих деятелей никогда не жил в своей стране в условиях демократии. В Бельгийском Конго не было парламента, культуры организованной оппозиции, дискуссии, поиска мнения, выработанного общими усилиями, умения жить с достигнутым компромиссом. Все решения поступали из Брюсселя. Сам колониальный режим был исполнительной администрацией. Разногласия скрывались от туземного населения, ибо они могли только подорвать престиж колонизатора. При таком, казалось бы, неприступном всемогуществе высочайшая власть — генерал-губернатор с его белым шлемом, украшенным перьями стервятника, — скорее выглядел вождем феодального африканского царства, нежели высшим чиновником в демократическом режиме. Удивительно ли, что первому поколению конголезских политиков пришлось трудно с демократическими принципами? Странно ли, что они вели себя скорее как претенденты на престол, вцепляющиеся друг другу в глотки при первой же возможности, нежели как выборные чиновники? В древних царствах саванны наследование престола всегда было отмечено жестокой борьбой за власть. В 1960 году ситуация мало чем отличалась. Да и, в итоге, вопрос разве не стоял о том, кто будет наследовать королю Бодуэну? Касавубу был первым и единственным президентом Первой республики. Парадный мундир, который он сам себе придумал, был точной копией мундира Бодуэна. Леопольдвиль и Центральное Конго массово поддерживали его. В нем как в главе государства сомневались в открытую лишь изредка, но в 1965 году Мобуту, чей парадный мундир впоследствии оказался тоже копией одеяния Бодуэна, отпихнул его прочь. Вся поддержка Лумумбы располагалась к востоку, и центром ее был Стэнливиль. Лумумба был самым популярным политиком Конго, но ему очень не хотелось склоняться перед президентской властью Касавубу. Ему удалось пережить лишь первые полгода Первой республики, но и после его смерти его интеллектуальное наследие продолжало играть существенную роль в конголезской политике. Чомбе, вероятно, был еще более настроен против. Его партию при формировании нового правительства обделили. Самому ему не оставили выбора — только согласиться на должность генерал-губернатора провинции Катанга в Элизабетвиле. И хотя пост этот — в смысле подчиненных ему территорий и промышленного значения — был сопоставим с весом канцлера Германии в объединенной Европе, ему пришлось осознать: подлинный центр власти располагается совсем в другом месте — в Леопольдвиле. При провозглашении независимости Мобуту из всей четверки был самой малозначительной фигурой: он служил личным секретарем Лумумбы. Ни один крупный город его не поддерживал, как это было с остальной троицей, не говоря уж о сколько‑нибудь представительной народности: Касавубу поддерживали баконго, Чомбе — лунда. Происходил Мобуту из мелкого племени с самого севера Экваториальной провинции, нгбанди, провинциальной народности, даже не говорившей на языке банту, как население всего остального Конго. К тому же в свои 29 лет он был самым молодым в группе (Касавубу исполнилось 45, Чомбе — 40, Лумумбе — 35). Однако пять лет спустя он уже был господином и повелителем. Он превратился в одну из самых влиятельных личностей Центральной Африки и в одного из самых богатых людей на свете. Классический сюжет про мальчика на побегушках, ставшего крестным отцом мафии.

В первом акте конголезской независимости ключевым персонажем бесспорно был Патрис Лумумба. После его пламенной речи при передаче власти все взоры обратились на него. Когда занавес поднялся и миру предстала конголезская драма, он был активным народным трибуном, его обожали десятки тысяч простых людей. Но всего несколько явлений этого спектакля — и вот уж он презираем, его оплевывают и вынуждают съесть экземпляр его собственной речи. Июль 1960 года. Сушь. Кобальтово-синее небо. Празднование независимости затянулось на четыре дня. Армия и «общественные силы», как всегда, поддерживали порядок. Только что ставшее независимым Конго, может, по‑прежнему и плыло против течения, политические институты, возможно, еще и не выпутались из пеленок, у правительства могло и не быть никакого опыта, и задачи перед ним стояли сложнейшие, но вооруженные силы были крепки как скала. Офицерский состав был по‑прежнему бельгийским: тысяча европейцев продолжала командовать 25 тысячами конголезцев. Главнокомандующим оставался генерал Эмиль Янссенс, человек, сурово подавлявший бунты 1959 года. Без сомнения, самый прусский из всех бельгийских офицеров, он был замечательным воином с весьма негибким мышлением: дисциплина — святое, протест — изъян, хаос — признак бесхарактерности. Ему пришлось смириться с подчинением Лумумбе, который не только стал премьер-министром, но и оказался назначен министром национальной обороны. Впоследствии Янссенс писал о нем: «Нравственный характер: никакого; интеллектуальный характер: совершенно поверхностный; физический характер: нервная система делала его скорее кошкой, нежели человеком». Вот как оно все устроилось: Конго стало независимым, что есть, то есть, но бельгийцы в нем не только заправляли экономикой, они также держали в кулаке весь военный аппарат. В четверг, 30 июня, ночное небо еще озарялось фейерверками, но к понедельнику, 4 июля, все уже пошло наперекосяк. Стабильной страной Конго продержалось всего несколько дней. При дневной поверке в казармах Леопольда II несколько солдат отказались подчиняться приказам. Вмешался генерал Янссенс — и сделал то, что делал обычно в таких случаях: уничтожил непокорные элементы на месте. Однако на сей раз его действия вышли боком. На следующий день в гарнизонной столовой собралось несколько сот солдат — выразить свое недовольство. Солдаты устали. Последние полтора года они колесили по всей стране, подавляя мелкие восстания. Им хотелось карьерного роста в рядах вооруженных сил, более высоких окладов и меньшего расизма.

Чтобы успешно противодействовать недовольству, требовались радикальные военные реформы, но у генерала Янссенса в бурные месяцы до и после провозглашения независимости не было намерений поощрять их. Первая партия конголезских офицеров проходила подготовку в Королевской военной школе в Брюсселе, а в Лулуабурге основали школы для сержантского состава. Пройдет всего несколько лет, и эти люди отправятся на действительную службу, но покамест все останется как есть. Утром во вторник, 5 июля, Янссенс явился в казармы Леопольда II и преподал своим войскам недвусмысленный урок военной дисциплины: Общественные силы служат здесь своей стране, так оно было во времена Бельгийского Конго, так оно будет и сейчас. А чтобы лучше дошло, генерал крупно написал мелом на доске: Avant l’indépendance = après l’indépendance («До независимости — так же, как и после»). Скверная это была мысль. Лозунг застрял у солдат в глотке. Изо дня в день они видели, как конголезские гражданские служащие назначаются на высокие административные должности, наблюдали, какого успеха добивались при смене власти политики. Одним из первых актов нового парламента в конце концов стало решение, что парламентарии имеют право на гонорар в 500 тысяч франков — почти вдвое больше того, что зарабатывали их бельгийские коллеги. А солдаты вдруг резко осознали, что независимость принесла им слишком мало хорошего. Мятеж в армии часто объясняют, ссылаясь на подстрекательскую речь Лумумбы. Но это объяснение остается под вопросом: солдаты злились не только на белое командование, но и на собственных молоденьких политиков. Им хотелось выместить злость не только на генерале Янссенсе, но и на самом Лумумбе! Для них он был не столько героем, сколько никогда не служившим в армии министром обороны, интеллектуалом в парадном костюме и при бабочке — фигурой блистательной, но никак их судьбу не изменившей, несмотря на все его громкие обещания. В тот же день, 5 июля, мятеж перекинулся в гарнизонный городок Тисвиль, от которого до столицы было всего два часа езды. Там дела приняли более жестокий оборот. Солдаты взбунтовались сотнями. Офицеров избивали, вместе с их женами и детьми их вынудили забаррикадироваться в гарнизонной столовой. Солдаты тем временем заняли полевой склад боеприпасов. За периметром казарм вдоль по дороге в столицу в районе Мадимба-Инкиси тоже наблюдались сильные волнения. Но там солдаты обратились не против своих белых офицеров, а против белого гражданского населения. Несколько европейских женщин подверглись сексуальному насилию. Одну за пять часов изнасиловали шестнадцать раз на глазах у ее мужа, матери и детей. Слухи достигли столицы лишь через несколько дней. Лумумба меж тем делал все, что было в его силах, чтобы прекратить мятеж в армии. Он последовательно применил три меры, каждую — из лучших намерений, но результаты его действий выходили далеко за пределы того, что он мог предвидеть. 6 июля в обществе генерала Янссенса он устроил смотр войскам в казармах Леопольда II. По этому случаю Лумумба пообещал повысить каждого солдата в звании. «Рядовой второго класса станет рядовым первого класса, рядовой первого класса — капралом, капрал — сержантом первого класса, сержант первого класса — сержант-майором, а первый сержант-майор станет адъютантом». Желаемого воздействия, однако, он не достиг. «Локута! — орали солдаты. — Вранье!» Унять их было не так‑то просто. Для них все сводилось к офицерскому корпусу.

Два дня спустя Лумумба сделал еще один шаг вперед. Он отправил генерала Янссенса в отставку, а на должность главнокомандующего вооруженными силами назначил Виктора Лундулу; Мобуту стал у него начальником штаба. Африканизация верховного главнокомандования — от этого боевой дух в войсках ведь должен подняться, верно? И после этого Лумумба без промедления перешел к третьей мере: ускоренной и радикальной африканизации всего офицерского корпуса. Солдатам разрешили выдвигать кандидатов. Так сержанты и адъютанты одним махом превратились в майоров или полковников. И чтобы еще сильнее подчеркнуть разрыв с прошлым, Общественные силы переименовали в Национальную конголезскую армию (Armée Nationale Congolaise, ANC). Эти решения способствовали некоторому успокоению, однако конечный результат был катастрофой: всего через неделю у новорожденной Республики Конго не было действующей армии. В сегодняшней демилитаризованной Европе, где НАТО незримо охраняет всех членов блока, трудно себе представить значение дееспособной армии для нового государства. Государство лишь тогда может стать государством, когда монополизирует насилие (будь оно общественным, племенным или территориальным). Высшее командование оказалось теперь в руках двух резервистов: Лундулы, мэра Жадовиля, пятнадцатью годами ранее служившего сержантом медслужбы, и Мобуту, журналиста, некоторое время проработавшего сержантом-счетоводом, который недавно стал наперсником Лумумбы. Некогда два этих человека катались вместе по улицам Леопольдвиля на мотороллере, а теперь они стали премьер-министром и начальником штаба в огромной стране, у которой вместо армии какое‑то отребье. Кроме того, Мобуту мог оказаться агентом бельгийских и американских тайных служб, но такое подозрение Лумумба иметь отказывался. Отказ этот вскорости стоил ему жизни. Попытки Лумумбы умиротворить бунтовщиков напоминают одну из попыток Бельгии успокоить общественные возмущения в 1950‑х годах: столкнувшись с бунтом в обществе, она тоже начала принимать скоропалительные решения, состоявшие из важных уступок, призванных купить стабильность общества. Но, опять‑таки, результат оказался прямо противоположным тому, на какой был расчет. Возмущение отнюдь не спало — напротив, оно лишь разрасталось.

«Наших женщин насилуют!» Слух этот распространился по европейскому сообществу Конго, как лесной пожар. 7 июля поезд с бельгийцами, бежавшими из Тисвиля, прибыл в столицу. Для многих истории беженцев были хуже любых кошмарных сценариев. На некоторых плевали, кого‑то унижали, над кем‑то насмехались — угрозу ощущали многие. Но больше всего паники вызвали слухи о сексуальном насилии. В колониальном обществе нет страшнее пропасти, чем между африканским мужчиной и европейской женщиной (обратное — контакт между европейским мужчиной и африканской женщиной — разумелось само собой).

Жамэ Колонга стал национальной знаменитостью, танцуя с белой женщиной. Лонжин Нгвади говорил королю Бодуэну, что ему хотелось бы жениться на европейке. До 30 июня наивные души полагали, что они могут купить себе дом в Бельгии и жену-бельгийку. Белая женщина была недостижима и по этой самой причине возбуждала такое сильное любопытство. В конце 1950‑х годов бельгийский колонист был героем смешного, но выразительного анекдотического случая: «В Катанге почтмейстером служил туземец. Однажды он пришел ко мне и сказал: „Сэр, меня обманули“. Я спросил: „Что же случилось?“ — „Ну, сэр (а все это говорилось на суахили), судите сами: вот у меня каталог Au Bon Marché в Брюсселе — и поглядите на эту картинку. (Там изображалась прелестная девушка в красивом бюстгальтере.) Я сделал заказ, и знаете, что мне прислали? Пустой бюстгальтер“. Наш почтмейстер потом говорил мне, что рассчитывал на получение девушки; бюстгальтер стоил гораздо меньше, чем при сватовстве брали за местную женщину». Белые женщины в Конго почти всегда были замужние или монахини. Их сексуальная доступность стремилась к нулю. Сексуальное насилие после объявления независимости стало жестоким способом все равно присвоить самый недостижимый элемент колониального общества и глубоко унизить бывших властителей. С обеих сторон преобладали клише: если белая женщина для многих конголезцев была существом полумифическим, у многих европейцев по‑прежнему имелись полумифические представления об африканской сексуальности. А клише эти влияли и на реальные события. Изнасилования были ужасающи, но частота их оставалась непропорциональна панике, которую они вызывали у европейцев. Все подхлестывали друг друга рассказами обо всяких ужасах. Ни одного европейца не убили, но результатом стал их крупномасштабный исход. По оценкам, за несколько недель страну покинули 30 тысяч бельгийцев. Между Леопольдвилем и Пляжем автомобильный затор растянулся на много километров — все стремились попасть на паром в Браззавиль. «Фольксвагены-жуки», пикапы, «мерседесы» с наклейкой СВ (Бельгийское Конго), еще не снятой с бампера… Повсюду — брошенные автомобили. Положение, несомненно, было серьезным, однако реальных причин для массовой эвакуации не просматривалось.

Если для белого населения этот исход был мучителен, то всей стране им был нанесен второй жесточайший удар. Говоря попросту: через неделю Конго осталось без армии, а через две — без управления. Или, если точнее: страна потеряла верхний административный эшелон. В 1959 году из 4878 высших должностей лишь три занимали конголезцы. Люди с рудиментарным образованием внезапно оказывались на важных бюрократических постах, им приходилось играть роли, намного превосходившие их способности.

Во второй половине 1960‑х годов сельскохозяйственный сектор, ориентированный на экспорт, пережил резкий спад. Собранные хлопок, кофе и каучук более не экспортировались. Урожаи гнили в полях на корню. Экспорт какао и копры снизился более чем наполовину. Другие отрасли, в высшей степени зависимые от европейского ноу-хау, тоже пострадали: лесное хозяйство, дорожное строительство, транспорт и сфера обслуживания. Только горнодобывающая промышленность оставалась более-менее стабильной. Резко пошла вверх безработица. Лакеи, кухарки и горничные у белых семейств внезапно оказались без работы.

Восстаниями 1960‑х годов зацепило не только армию, управление и экономику — они к тому же привели к вооруженному конфликту. Первые жертвы — 9 июля в Элизабетвиле: были убиты пятеро европейцев, включая консула Италии. Это предел всему, в тот же вечер решил министр обороны Бельгии Артюр Жильсон. Не прислушавшись к совету министра иностранных дел Пьера Виньи и заранее не уведомив бельгийского посла в Леопольдвиле, он дал зеленый свет военной интервенции. На кон поставлены жизни соотечественников, рассуждал он. Ранним утром 10 июля с воздушной базы Камина курсом на Элизабетвиль снялись бельгийские самолеты с войсками. В тот же день над Лулуабургом высадили воздушный десант — освобождать бельгийских граждан. Во всех отношениях то был роковой ход. За несколько недель до провозглашения независимости бельгийских солдат уже разместили на военных базах Китона и Камина. Согласно «договору о дружбе», подписанному двумя странами, Бельгия обязывалась предоставлять военную помощь независимому Конго, но лишь по явной просьбе Леопольдвиля, иными словами — по требованию министра обороны Лумумбы. Здесь же все обстояло совершенно иначе. Брюссель прикрылся доводом, что интервенция предназначалась лишь для защиты граждан Бельгии, однако освобождение бельгийцев вскоре сменилось оккупацией крупных участков бывшей колонии. Теперь, когда конголезская армия практически развалилась, Бельгия решила поддерживать порядок (и экономику) самостоятельно; то, что строилось три четверти века, не должно разрушиться за месяц. Это было понятно, но глупо. Бельгии следовало ограничиться защитой собственных граждан, после чего обратиться в ООН, чтобы та занялась всем остальным. А пока самозваная интервенция превратилась просто-напросто в военное вторжение в суверенную, независимую страну. В Катанге бельгийские войска насильно разоружали даже тех конголезских солдат, которые не участвовали в мятеже!

Военным вмешательством Бельгия рассчитывала восстановить порядок, но ход этот породил лишь тотальную эскалацию. В июле 1960 года небеса над беспокойным Центральным Конго начали патрулировать четыре бельгийских истребителя «Гарвард», выбирая конкретные цели для атак с воздуха и бреющих полетов устрашения. За шесть дней один истребитель разбился, а другой сбили. У двух оставшихся в крыльях и фюзеляжах были пулевые отверстия. Тяжело раненного летчика сбитого истребителя убили конголезские солдаты, а тело сбросили в реку Инкиси. Заместителя главы района Андре Рикманса, сына бывшего генерал-губернатора, тоже застрелили. Он был одним из ярчайших умов в администрации того времени, и в деревнях его принимали как своего. Все, кто слышал, как он говорил на языке киконго, могли поклясться, что он африканец. Конголезскую специфику он чувствовал, как никто другой. Старый Нкаси вспоминал его как одного из немногих поистине дружелюбных белых. Но когда Рикманс отправился на переговоры с повстанцами об освобождении некоторого количества белых заложников, на глазах у разъяренной толпы его убили. Линчевание одного из самых блистательных и сочувствующих сотрудников администрации неистовой толпой может рассматриваться лишь как знак того, насколько военное вмешательство Бельгии все здесь испортило. «Месье Андре, о да, я его знал, — с улыбкой рассказывал Камилль Мананга, когда я встретился с ним в Боме. — Он был настоящий конголезец. И к тому же сам считал себя конголезцем. Но его убили на мосту через Инкиси». Я спросил, что он помнит о бельгийской военной операции. Не задумываясь, Камилль ответил: «Я был в Боме. Бельгийские солдаты с базы Китона пришли разоружать армию. На летном поле было полно танков. Стояло раннее утро, я как раз шел на работу. Тогда я еще работал на правительство, был мелким конторским служащим. В городе было полно солдат. Меня остановил бельгиец. „Куда идешь?“ — спросил он. „Я работаю в местной администрации“, — ответил я. „Ступай домой, — сказал мне он, — бельгийцы заняли город“. Но я все равно пошел дальше, мне было слишком любопытно, домой не хотелось. Тогда я впервые в жизни увидел танк. Подошел поближе, посмотреть. Надолго бельгийцы не задержались, но то была оккупация — не больше и не меньше». Мир, иными словами, так и не вернулся. По всей стране насильственное сопротивление бельгийцам только нарастало. Гражданских служащих и плантаторов избивали дубинками, хлыстами и ремнями. Некоторых вынуждали пить мочу или есть гнилую пищу. Католических монахинь вынуждали прилюдно раздеваться, их связывали. Солдаты спрашивали у них, почему они не состоят в партии Лумумбы и спят ли они со священниками. Другие предлагали сунуть белой женщине во влагалище ручную гранату. Унижение было самоцелью. Между 5 и 14 июля около сотни мужчин-европейцев подверглись нападениям и было изнасиловано примерно столько же белых женщин. Пятерых белых убили. Бельгия предоставила Конго независимость, чтобы избежать колониальной войны, но та все равно состоялась. Причем — по ее собственной дурацкой ошибке.

 

правительство республики конго срочно требует организации оон отправки военной помощи тчк наша просьба оправдана отправкой бельгийских войск родины конго нарушение договора дружбе подписанного бельгией республикой конго 29 июня сего года тчк условиям договора бельгийские войска вмешиваются лишь явно выраженной просьбе правительства конго тчк таковая просьба правительством конго никогда не выражалась тчк рассматриваем неспровоцированную бельгийскую операцию актом агрессии против нашей страны тчк истинная причина большинства возмущений колониальные провокации тчк обвиняем бельгийское правительство тщательной подготовке откола катанги удержания нашей страны хваткой тчк правительство поддерживаемое конголезским народом отказывается подчиниться свершившемуся факту вызванному заговором бельгийских империалистов также мелких групп катанганских руководителей тчк <…> подчеркнуто настаиваем крайней срочности отправки войск оон конго тчк конец сообщения
подписи: жозеф касавубу и патрис лумумба

 


Такой телеграммой президент и премьер-министр Конго вызывали поддержку ООН — 12 июля, через день после отделения Катанги. В тот момент ООН была относительно молодой организацией, в активе у нее за 15 лет существования имелись лишь четыре краткосрочные наблюдательские миссии. Генеральным секретарем был Даг Хаммаршельд, сын бывшего шведского премьер-министра, человек с протестантским чувством долга. Касавубу и Лумумба возлагали все свои надежды на ООН. Их страна пробыла членом этой организации меньше недели. В тот же вечер Хаммаршельд созвал срочное заседание Совета Безопасности ООН. В строгом зале собраний в Нью-Йорке делегаты провели всю ночь — обсуждали происходящее в Конго. Советский Союз призывал к полному выполнению просьбы Касавубу и Лумумбы. Другие члены соглашались, что вмешательство необходимо, но им не очень хотелось выносить порицание Бельгии. Генеральный секретарь полагал, что международная ударная группа должна служить в первую очередь поддержанию мира, а не выполнению приказов конголезского правительства. Кроме того, он воздержался от осуждения бельгийского вторжения в Конго. Польша и Россия считали, что Бельгия — агрессор, а потому должна немедленно вывести из страны свои войска. Ближе к четырем часам утра была одобрена 143‑я резолюция ООН. Совет безопасности призвал «правительство Бельгии вывести войска с территории Республики Конго» и принял решение о вводе миротворческого контингента. Операция, известная под названием ONUC (Opération des Nations Unies au Congo) (Операция Объединенных Наций в Конго), на тот момент стала крупнейшей миссией ООН. Но резолюция не понравилась Лумумбе. В ней не содержалось осуждения Бельгии, и в тексте ничего не говорилось о возвращении Катанги. Он‑то рассчитывал на более настойчивую позицию Совета безопасности. Лумумба надеялся, что «голубые каски» ООН возьмут на себя работу его охромевшей армии, выгонят бельгийских солдат и обеспечат присоединение Катанги. Резолюция же этого не предусматривала. Все равно что во время массовых уличных волнений вызывать полицию, а приезжает пожарная бригада. Полезно, конечно, однако недостаточно. Именно потому он вместе с Касавубу попросил о поддержке ту страну, которая на заседании Совета Безопасности проявила больше всех сочувствия к его бедам: Советский Союз. 14 июля Конго прервало все дипломатические отношения с Бельгией и вышло на связь с Москвой:


 


вероятно вынуждены просить вмешательства советского союза если западный лагерь не покончит актом агрессии против суверенной республики конго тчк национальная конголезская территория настоящее время оккупирована бельгийскими войсками также жизни президента республики также премьер министра опасности тчк конец сообщения

 


Трудно было бы переоценить важность такого хода. Одним махом телеграмма открыла новый фронт холодной войны: Африку. До тех пор конфликт между Востоком и Западом разыгрывался преимущественно в Восточной Европе и Азии (в Корее и Вьетнаме). Теперь вдруг фокусом внимания стала Африка. Едва телеграмму отправили в Россию, как ее слили в ЦРУ. Ее содержание вызвало в Вашингтоне большую нервозность: Конго что, действительно просит помощи у злейшего врага? В 1960 году независимость обрели 17 африканских стран. В результате разгорелась новая потасовка за Африку. В отличие от XIX века речь теперь шла не о европейских державах, стремящихся к зарубежным колониям, а о победителях во Второй мировой войне, которые старались расширить свои сферы влияния на всем земном шаре. Существенную роль по‑прежнему играли экономические интересы, однако гораздо более решающими были факторы идеологические, геополитические и военные. Конго стало первой африканской страной, выступившей в роли каната, перетягиваемого двумя новыми сверхдержавами: не просто огромная территория, расположенная стратегически, откуда можно было контролировать всю Центральную Африку, но и важные запасы сырья для производства вооружений. Американцы слишком хорошо знали, что во Второй мировой они победили с помощью конголезского урана, а кобальт — руда, используемая для изготовления ракет и другого оружия, — добывается лишь в двух местах на земном шаре: в Конго и самой России. Оставить Конго русским означало бы серьезно ослабить Америку в военном отношении. Осознавали ли Касавубу и Лумумба, какое воздействие оказала их телеграмма? Скорее всего — нет. Они были неопытны и старались просто заручиться иностранной помощью для разрешения конфликта в связи с национальной деколонизацией; однако тем самым они открыли ящик Пандоры и запустили глобальный конфликт. Много чернил было потрачено на предполагаемые коммунистические симпатии Лумумбы. Контакты с русскими в этом отношении часто рассматриваются как доказательство большевистских склонностей. Но это неверно. В экономическом смысле Лумумба склонялся скорее к классическому либерализму, нежели к коммунизму. Он не принимал коллективизацию сельского хозяйства или промышленности — скорее полагался на частные инвестиции из‑за рубежа. Более того, Лумумба был националистом, а не интернационалистом, как подобало бы доброму коммунисту. Несмотря на весь панафриканизм, система координат у него была насквозь конголезской. Да и понятие пролетарской революции было ему чуждо. Развившись, он влился в новорожденную конголезскую буржуазию; у него не было ни малейшего желания свергать собственную общественную группу. Мало того: для решения проблем своей страны он взывал к поддержке Соединенных Штатов. И часто забывают, что свое обращение к Никите Хрущеву он подписывал вместе с Касавубу, который был кем угодно, но не коммунистом. Это понимал даже Хрущев: «Могу сказать, что господин Лумумба — коммунист примерно такой же, какой из меня католик. Но если слова и дела Лумумбы совпадают с коммунистическими идеалами, меня это может только радовать». Просьба, отправленная в Москву, также не была продиктована переменчивостью Лумумбы, его подозрительностью, неразумностью его поведения либо каким‑то другим личным недостатком характера, которые люди в нем якобы замечали. У Лумумбы и впрямь была репутация человека раздражительного и капризного, но, читая сегодня его телеграммы в ООН и Россию, можно почувствовать совершенно другой психологический регистр: панику. Паника эта сопровождается пылким возмущением, огромным страхом утраты контроля и опасением оказаться убитым. Не следует забывать, что Касавубу и Лумумба не занимали никаких существенных политических постов до того, как оказались у руля своей страны. Касавубу служил мэром предместья Леопольдвиля, а первое политическое назначение Лумумбы — собственно премьер-министр. После двух недель независимости события вышли из‑под всякого контроля. Эти двое новичков будто только что получили водительские права — и оказались в кабине реактивного истребителя, который сейчас разобьется. Столкнувшись с непрошеной военной интервенцией Бельгии, они сделали то, что считали лучшим в этот пугающий миг: быстро позвали на помощь того, кто был готов помочь. А Россия была не просто к этому готова. Через день в крайне энергичном письме Хрущев дал им понять, что если «империалистическая агрессия» Бельгии и ее союзников будет продолжаться, Советский Союз «без промедления примет решительные меры для окончания этой агрессии». Его страна, в конце концов, могла лишь сочувствовать «героической борьбе конголезского народа за независимость и целостность Республики Конго». К этому он добавил: «Требование Советского Союза ясно: руки прочь от Республики Конго!» Говоря это, он уместно забыл, как русская армия четырьмя годами ранее растоптала Венгрию. Хаммаршельд сознавал угрозу глобального конфликта, и ему удалось ввести в Конго миротворческие силы в последующие двое суток: 15 июля прибыли первые марокканские и ганские подразделения, за ними последовали другие африканские войска из Туниса, Марокко, Эфиопии и Мали. Россия меж тем отправила в Конго десять транспортных самолетов «Ил» с грузовиками, продовольствием и вооружением. Америка рассматривала возможность ввести в игру силы НАТО, но это бы развязало второй корейский конфликт или даже новую мировую войну. Поэтому Вашингтон предпочел оказывать воздействие по двум более косвенным каналам: через ООН и ЦРУ — тропой дипломатического лоббирования в Нью-Йорке и тайного влияния в Леопольдвиле.


В беседах с Жамэ Колонгой у меня прояснялась картина тех бурных дней. Одна его история весьма красноречива. В конце июля Лумумба решил отправиться в Америку на переговоры с США и ООН. Обычный протокол, по которому высшими чиновниками с одной стороны и дипломатами с другой тщательно организуется официальный правительственный визит, был выброшен за ненадобностью. Сотрудник штата Лумумбы пришел в американское посольство в Леопольдвиле и потребовал, чтобы ему не сходя с места выдали 24 визы для премьер-министра и его свиты. В ответ поднялась не одна бровь. Не было представлено ни программы, ни протокола, ни расписания встреч. «Я поехал в аэропорт Нджили попрощаться», — рассказывал Колонга. С 30 июня он работал в отделе печати у премьер-министра. Среди тех, с кем он там встретился, был и Мобуту, секретарь Лумумбы. «Заиграл духовой оркестр, дверь самолета закрылась, трап откатили. Но в салоне самолета Лумумба вдруг осознал, что ему не хватает пресс-атташе. Дверь снова открылась, и Лумумба показал на нашу группу. На кого он показывает? На меня? На того, кто стоит рядом? Никто из нас этого не понимал. C’est vous! („Вы, вы!“) — крикнул он, показывая на меня. Я подошел к самолету. Нужно было лететь с ними. У меня с собой были лишь авторучка „Паркер“ и блокнот. Из одежды — только зеленый костюм, что был на мне! Ни паспорта, ни визы, я сел в самолет даже без багажа. Но когда все закончилось, я вернулся с двумя набитыми чемоданами и сумкой через плечо».


Такая беззаботность была характерна для духа импровизации, свойственного молодому конголезскому правительству. Именно поэтому Лумумба и не произвел во время своего визита хорошего впечатления. Встреча не была назначена заранее, и президент Эйзенхауэр отказался его принимать. В ООН чиновников раздражало, что Лумумба «выдвигает невозможные требования и требует немедленных результатов». Кларенс Дуглас Диллон, в то время заместитель государственного секретаря, жаловался на его «иррациональную, почти „психотическую“ натуру»: «Он никогда не смотрел прямо в глаза, он смотрел в небо. А затем следовал этот могучий поток слов… Слова его никогда не соотносились с тем, о чем мы пытались говорить. Создавалось ощущение, что как личность он одержим рвением, которое я могу назвать лишь мессианским. В нем попросту не было здравомыслия… Впечатление по себе он оставил крайне отрицательное, с таким человеком вообще невозможно было бы работать». То, что Лумумба попросил крупного чиновника Госдепа организовать ему блондинку по вызову, впечатления тоже не улучшило.


Месяц спустя ситуация в Конго была такова: армия стоит на ушах, управление страной обезглавлено, экономика на последнем издыхании, Катанга откололась, на страну накинулась Бельгия, а мир во всем мире под угрозой. И все потому, что с самого начала несколько солдат в столице потребовали себе больше жалованья и выше чины. Лумумба же тем временем сжег за собой много мостов. После его речи против Бодуэна и отставки генерала Янссенса Бельгия решила, что с нее хватит. А после его телеграммы Хрущеву и поездки в Америку с ним покончили и США.

comments powered by Disqus