The Prime Russian Magazine

I

«…В одном городе есть гастроном с большим холодильником в подвале. Однажды продавцы полезли в холодильник, а там среди пельменей и мороженого два пакета, в каждом по замороженному младенцу. Оказалось, продавщица прямо там родила и пять лет хранила, прикинь. И никто не заметил! А люди ели эти пельмени и думали: что‑то здесь не так, какой‑то не такой вкус».

Примерно так звучала бы городская байка, urban legend; рояль на колесиках, черная рука, желтый бант — озноб и обмирание младших школьников, — но фольклор давно посрамлен простыми новостными лентами. В городе Верхняя Пышма (ударение на второй слог), промышленном спутнике Екатеринбурга, есть универсам «Центральный». Перед ремонтом объявили распродажу и провели археологические разыскания в холодильнике (легко представить авральную ночь с переклеиванием этикеток на неликвиде); там, среди съестных древностей, и обнаружились два пакета с телами новорожденных — одно промерзло так, что эксперты не сразу смогли установить пол.

Оба оказались мальчиками, братьями, но не близнецами, как поначалу казалось: один родился в 2008 году, другой — двумя годами позже. Оба родились живыми и, по внешнему осмотру, здоровыми, в коммуналке ближнего города Среднеуральска; их стремительная земная жизнь продолжилась и завершилась на зимнем балконе, куда их вынесла мать, завернув в наволочки, — должно быть, они замерзли быстро, даже не успев потревожить соседей. Вскоре они были захоронены матерью по месту службы, в том самом пышминском холодильнике; точнее, определены ею на временное хранение: она говорила, что вроде бы и собиралась предать их земле, но как‑то долго собиралась, — а потом ее уволили и перестали пускать в подвал.

От большинства дошедших до суда дел по 106‑й статье (убийство матерью новорожденного) это дело отличается циничным рецидивом (дважды, как по нотам) и антуражем, для всякого таблоида лакомым (гастроном, пожилая жратва, «дитям мороженое»). Сам способ утилизации нежеланных младенцев, впрочем, не уникален. Хотя большинство убитых новорожденных находят в мусорных контейнерах, но вымораживание — тоже занятие популярное. Недавно в Кирове вокзальная буфетчица, уважаемая мать троих детей, родила четвертого на рабочем месте — и спрятала младенца в холодильник. Морозильные камеры становились криозахоронениями новорожденных в Рязани, в Рязанской области, в Саранске, в Ачинске. В целом — несколько случаев в год. А всего в нынешней России примерно 160 новорожденных в год оказываются убитыми матерями в первые-вторые сутки жизни (десять лет назад — около 200 в год).

Приговор прозвучал оглушительно. Прокуратура требовала 15 лет, настаивая на умышленном убийстве (скрывала беременность, притворялась растолстевшей, готовилась, повторила через два года), — но суд определил, современно выражаясь, «двушечку», два года колонии-поселения. Ирина Тимошенко, 30‑летняя блондинка с правильными чертами лица, на суде плакала и каялась. Поймите, говорит, я была «как в вакууме». Нищета, говорит, у меня страшная, безнадега, с мужчинами не везет, матери боюсь, дочка на руках, и вообще, я уже наказана до конца своих дней. Старшего мальчика ей и вовсе простили по сроку давности, судили только за младшего. Убийство ребенка в первые 24 часа его жизни — верная 106‑я, «привилегированное убийство», максимальный срок — до пяти лет, и оснований для переквалификации, увы, нет. Народ всклокотал. Прокуратура подала на пересмотр, вся Свердловская область замерла в ожидании заслуженной пятнашечки — и нате, получите, дорогая общественность: через год Тимошенко отпустили по амнистии к 20‑летию российской конституции. Все по закону.

Тут уж конечно началось: люди мира, на минуту встаньте! Родительские организации на местах потребовали ужесточения наказания. Иные правозащитники и то вызверились. Например, центр противодействия насилию над детьми потребовал пересмотреть УК и судить детоубийц первого дня по 105‑й, часть вторая — умышленное убийство лица в заведомо беспомощном состоянии. И никаких льгот! Блогосфера и СМИ предсказуемо вскипели на несколько дней. Эфиры, ток-шоу, наморщенные лбы экспертов, гоношение зала, бесконечно страстное «как мать вам говорю и как женщина» против унылого, очкастого «с точки зрения науки». Похоже, тема набирает обороты и обещает влиться в сонм самых долгоиграющих гуманитарных кейсов — смертная казнь, право на эвтаназию и прочее, — не имеющих универсального этического решения.

Дело Ирины Тимошенко, как особо яркое, пошло в публицистику — его вспоминают то для обличения кровавого режима, доводящего женщин до такого вот оскотинивания, то для иллюстрации провинциальных нравов (таков он, народ-богоносец!), то для бичевания законодательства и судебной системы. Все так — и все не так. В печальных практиках неонатицида (убийство матерью новорожденного в первые сутки после рождения) Россия берет количеством, и социальный фон, конечно, играет тут роль важнейшую, но вместе с тем ничего специфически российского в этом деле нет. Подобные трагедии, пусть с меньшей частотой, но регулярно происходят в самом что на есть «цивилизованном мире» (иногда совершенно идентичные: мальчики-погодки были найдены в морозильной камере в Киле в 2007 году). Несколько лет назад прогремел процесс над Сабине Хилшенц из Восточной Германии, ассистенткой дантиста: благополучная жена и мать год за годом рожала втихую, немедленно убивала под лозунгом «Муж больше не хочет» и хоронила в гараже, в цветочных горшках. Девять горшков, девять убитых детей. Как именно убивала — не помнит, потому что имела привычку сильно напиваться перед домашними родами.

II

Российская история преследования за неонатицид развивалась примерно по тем же циклам, что и европейская: в раннем Средневековье это считалось скорее тяжким грехом, чем преступлением, в XVII – XVIII веках — каралось смертной казнью, и европейская практика здесь была куда изощреннее отечественной. Австрийская «Терезиана», кодекс Марии-Терезии (1768), предписывала два вида казни: за убийство младенца — отсечение головы и кол в сердце, а за смерть младенца путем упущения, без насилия — просто обезглавливание, без кола. Только век XIX, железный, впервые попытался поставить вопрос о выделении такого убийства в особую сферу и ограничиться тюрьмой или каторгой. Важную роль при назначении наказания прежде играли факторы, ныне совершенно не существенные: законность рождения и сословное положение. По Соборному уложению царя Алексея Михайловича (1649) законные супруги, губители своей кровиночки, наказывались заточением «в башню» всего‑то на год и шесть недель да обязанностью публичного покаяния четыре раз в год. Зато «очреватевшую девку», прибившую младенца, казнили, закапывая в землю.

Петр I озаботился проблемой как социальным бедствием и приказал строить приюты, «гошпитали для зазорных младенцев», однако смертную казнь для внебрачных детоубийц не отменил. Только в 1813 году забрезжило послабление: казнь заменили на кнут и бессрочную каторгу, впрочем, не для всех: детоубивицам благородного происхождения полагалась просто ссылка в дальние губернии. Уложение 1845 года стало своего рода инверсией норм двухсотлетней давности: убийство внебрачного ребенка резко подешевело — от четырех до шести лет тюрьмы, зато за лишение жизни законного, социально полноценного младенца полагалась пожизненная каторга (законность рождения для вдов вычисляли, отсчитывая 306 дней от даты смерти мужа). Тогда, собственно, и заговорили о выделении дела в особую категорию, о невозможности более не учитывать «ненормальное состояние матери, вызванное причинами физическими и моральными, затмевающими рассудок родильницы» (М. Д. Шаргородский), и о чувстве страха и стыда как о ведущих мотивах такого убийства. Уголовное уложение 1903 года эти мотивы и возвело во главу угла. Убийство внебрачного ребенка «при рождении» стало рассматриваться прежде всего как большое социальное несчастье на фоне безусловной психологической травмы и прессинга среды: наказание составляло от полутора до шести лет исправительного дома. Суды присяжных проявляли понимание: например, в 1906 году прошло 159 процессов по обвинению в убийстве новорожденного, а обвинительные приговоры были вынесены в отношении только 35 женщин — остальные были оправданы.

В 1918 году Ленин, сравнивая революцию с актом родов, писал, что этот акт превращает женщину в «измученный, истерзанный, обезумевший от боли, окровавленный, полумертвый кусок мяса…» И вопрошал: «Но согласился бы кто‑нибудь признать человеком такого „индивида“, который бы видел только это в любви, в ее последствиях, в превращении женщины в мать?» Так себе метафора, однако взгляд на роженицу как на существо прежде всего страдающее и «обезумевшее от боли», то есть временно недееспособное, уже был общим местом. Удивительно, что в Уголовном кодексе 1922 года это не отразилось, — напротив, убийство новорожденных считалось убийством с отягчающими и каралось строгой изоляцией от восьми лет. Тем не менее аффект иногда признавался судами, и в целом убийцам старались назначать наказание по нижней границе, а то и условное. С 1928 года начали потрошить несостоявшихся отцов, привлекая к ответственности и их.

В 1935 году вышел циркуляр Верховного суда и Наркомата юстиции, рекомендовавший судам в таких случаях идти «по линии общего усиления репрессий, то есть безусловного лишения свободы». Несмотря на это, вопрос о снижении ответственности за убийство новорожденных активно обсуждался юристами 30‑х годов. Привлекались аргументы медицинские и психологические, казалось бы, бесспорные, однако восторжествовала точка зрения, что «в советской стране нет почвы для таких преступлений».

Социальные мотивы преступления, в отличие от биологических, отрицались вовсе. Например, ученые теперь высказывались за ничтожность такого обстоятельства, как «предрассудки и давление невежественной среды»: обывательская среда, по их мнению, благотворно изменилась. И все же противоречивость законодательной нормы смущала юристов. Это «казнить нельзя помиловать» велеречиво выразил известный юрист М. Д. Шаргородский в книге «Преступления против жизни и здоровья» в 1947 году: «Ни феодальные представления о чести Канта, ни благородные мысли Беккериа, ни экономические соображения и социально-политические условия не могут убедить нас в необходимости снижения наказания за детоубийство, но в самом состоянии женщины в родовой период заключаются те обстоятельства, которые требуют при определенных условиях снижения для нее меры наказания».

Тем не менее последний из уголовных кодексов РСФСР (1960) особой статьи про неонатицид не содержал. Он относился к 103‑й статье (убийство без отягчающих, от трех до десяти лет), а суды назначали в среднем по три-четыре года, широко практикуя и условное наказание, и отсрочки приговоров, и применение более мягкого наказания. В то же время десять уголовных кодексов союзных республик ввели особую статью «умышленное убийство матерью новорожденного ребенка во время или сразу после родов». И здесь уже наблюдалась полная разноголосица девического хора: минимальное наказание в Армянской ССР (от пяти лет) сильно превышало максимальное наказание в Узбекистане, Молдавии и на Украине (до трех лет).

III

Нынешняя российская статья 106 УК РФ, принятая в 1997 году, по срокам наказания ближе всего к аналогичным нормам Австрии, Дании, Израиля, Польши. Она не самая либеральная (в Швейцарии аналогичное преступление наказывается лишением свободы на срок от трех дней до трех лет), но и далеко не самая строгая по сравнению с законами Франции (пожизненное заключение) или Испании (от десяти до 12 лет). Мы где‑то посередине, и вряд ли стоит рваться вниз или вверх. Чем выше уровень социальных гарантий и доступность поддерживающей инфраструктуры, тем строже наказание за посягательство на жизнь ребенка — и это не про Россию. По крайней мере, в ближайшие десятилетия.

Нельзя сказать, что для решения проблемы ничего не делается. По разным линиям, государственным ли, общественным, идут сигналы. Начали, например, внедрять новую социальную технологию — устанавливать в больших городах беби-боксы (специальные контейнеры при больницах, где мать может незаметно оставить подкидыша). Они оправдывают себя, спасая в среднем по несколько жизней в год, но радикально картину не меняют. Донести ребенка до убежища — сознательный волевой акт, непосильный для многих рожениц с измененным сознанием. Начинают работать медико-социальные службы, реабилитационные программы — это все, конечно, капля в море, и квалификация спасателей пока не очень, и охват невелик, однако лучше, чем ничего.

Но и это все — не для тех, чье сознание уходит в подполье, в отказ. Атиофориогнозия (отрицание беременности) или депрессия с инфантицидными фантазиями (ощущение ребенка как врага) — два наиболее распространенных патологических состояния при нежеланной беременности, и в этих случаях поведение роженицы обусловлено скорее внутренними побуждениями, чем внешними факторами. Мало кто достучится. Самым эффективным средством профилактики, наверное, было бы любопытство ближнего круга — семьи, соседей, коллег, то самое «нездоровое любопытство» к забеременевшей молодице, которое все больше вытесняется цивилизованным «здоровым равнодушием». Как ни смотри на Ирину Тимошенко, как ни вычисляй соотношение злого умысла и нерассуждающей биологии в ее действиях, — но за всем ее искусством сокрытия беременности ощутимы прежде всего лютый холод социума, скорбное бесчувствие среды. Как будто отменены приметливое мещанское злопыхательство, соседское всеведение и безжалостные бабьи пересуды, рентгеновские взоры приподъездных старух. «Я думала — растолстела, не следит за собой», — свидетельствовала соседка, пожимая плечами. И это — в тесном, плотном быту, в душных сплетениях коммунальности. Дважды «очреватевшая» была всегда на виду, на миру — и в упор не замечаема. Гинеколог не знал, отец ребенка не знал, мать родная не знала, на работе не замечали — да в какой же ледяной пустыне вынашивались один за другим ее мальчики? И мягкий ли закон тому виной?

Потому что наказана, по самому большому счету — уже наказана. Наказана отлучением от дочки, ради которой, собственно, все и затевалось (лишили родительских прав). Наказана свободой, на которой ее никто и ничто не ждет, кроме булыжника из каждой подворотни. Тридцать лет, голубые глаза, светлые волосы, дрожащий голос. Надо ли добивать?

comments powered by Disqus