The Prime Russian Magazine

Хотя сохранилось множество фотографий и воспоминаний очевидцев, можно только догадываться, какое впечатление он производил в действительности – бородатый витязь-аскет неопределенного возраста в рогатом шлеме и взлохмаченной мантии, рассекающий улицы Нью-Йорка на манер передвижного небоскреба. Он прокладывал путь так уверенно, что трудно было поверить в его слепоту. В нем было что-то от короля Лира, Тиресия и Дон Кихота одновременно. Перетаптываясь на углу 54-й улицы и Шестой авеню, он декламировал стихи, выступал с речами, но главное – исполнял музыку на инструментах, которые сам же и изобрел. Инструментов было довольно много, самый известный назывался «тримба» (самодельная перкуссия), еще были «у» (мини-арфа), «утсу», «уни» и прочее. Его звали Льюис Хардин, но все знали его под прозвищем Мундог (Moondog).

Хотя нью-йоркские газеты 40–50-х неизменно находили в его внешности что-то новозаветное, сравнение было неточным – воспитанный в семье миссионера Луис Хардин отрекся от христианства сразу после потери зрения, разменяв его на древние нордические верования (отсюда и облачение викинга). Он ослеп по несчастью, когда ему было шестнадцать, – в руках взорвался динамит. Несколько лет он провел в оцепенении, сестра читала ему книги – в результате чего Ньютон, Пифагор и Шекспир постепенно заменили ему Библию, а английский роман восемнадцатого века «Первая скрипка» Джесси Фотергиль навел на мысль о сочинении музыки как единственно верном ремесле. Он выучил азбуку Брайля и освоил по ней нотную грамоту. Хардин приехал в Нью-Йорк в 1943 году из Вайоминга, когда ему было 27 лет. Первый уличный концерт он дал на пересечении 32-й улицы и Восьмой авеню – перед зданием банка. Постепенно он стал дрейфовать выше, пока не обосновался на перекрестке 54-й улицы и Шестой авеню, который впоследствии стали называть Углом Мундога (Хардин окрестил себя Мундогом в 1947 году в честь собаки, которая была у него в детстве и выла на луну как-то особенно драматично).
Мундог был беспримерно экзотичен, при этом в нем совершенно отсутствовало то, что Мережковский называл мистическим хулиганством, – в эпоху перфомансов он предпочел сохранять повадки жреца. Мундог выглядел как шаман, но сочинял как бухгалтер – в музыкальном произведении он более всего ценил отсутствие ошибок (которые он находил, например, у Баха), а в исполнительском мастерстве не жаловал импровизации. Несмотря на все свои самопальные инструменты и общий ореол юродства, Мундог, в сущности, был глубоко традиционным композитором. Ему, например, была совершенно чужда атональная музыка, он в первую очередь полагал себя мелодистом – в этом смысле он, несомненно, ближе героям восемнадцатого века вроде Гайдна, нежели к веку двадцатому с его новаторами типа Шенберга. В картине музыки второй половины двадцатого века он своего рода недостающее звено между классической традицией, джазом и кисейными ревизионистами авангарда типа Паскаля Комелада.

Его музыку легко узнать по паре примет. Сначала вступает перкуссия-поводырь – одновременно чрезмерная и требовательная, словно дробь трости, которой слепой прокладывает себе путь. Эти каскадные синкопированные ритмы шли от ритуальной музыки индейцев сиу – одна из его вещей называлась «Игра страусиными перьями на барабане». Он как бы прощупывал почву для грядущей мелодии. Его композиции напоминали маленькие садовые лабиринты: при известной запутанности, они ничуть не утомляли. В этом смысле вполне логичной кажется его совместная с английской певицей и актрисой Джули Эндрюс пластинка детских песен.
Мелодические линии Мундога кажутся наивными, однако это не сознательная игра на опрощение, но скорее прокладывание кратчайшего пути к гармонии. Это музыка прислушивающегося человека, которому необходимо знать наверняка, какое количество шагов отделяет его от дома. В его сочинениях величие объединено с непосредственностью, подобно тому, как в персоне самого Мундога идеальным образом сочетались уличная и симфоническая культуры. Он как бы вытачивал необходимую ему гармонию из потоков городского звука (Мундог, например, по его собственному признанию, легко различал типы сирен – и сама его музыка казалась вполне насущной, как скорая помощь, полиция или пожарная команда).

Он сочинял и играл предельно лаконично. Лучшие вещи (взять хотя бы самые известные Voices of Spring или посвященную Чарли Паркеру Bird’s Lament) длятся минуту с лишним – на фоне тогдашних веяний, вроде театра вечной музыки с его часовыми композициями, подобные откровения казались предельно естественными, словно звон брошенной в шапку монеты. Иногда его сочинения исчислялись мгновениями, такова, например, чудесная Rabbit Hop – 14 секунд безудержного веселья, прерванного на единственно верной ноте. Группе The Who, чтобы передать очень похожую эмоцию, понадобилось почти три минуты затянутой композиции Cobwebs and Strange. Мундог, несомненно, повлиял на минимализм (и Филипп Гласс, и Стив Райх это охотно признавали), однако он понимал его не как скупость выразительных средств и склонность к повторению одних и те же аккордов, но именно как приверженность малым формам. Впрочем, одно из главных его произведений Overtone Tree, которое он писал всю жизнь, да так и оставил незаконченным, отличалось такой сложностью, что для его исполнения потребовалось бы четыре дирижера.
Роберто Скотто, автор единственной фундаментальной биографии Мундога, писал: «Долгие годы он был паломником, но в какой-то момент сам превратился в центр паломничества». Его нахваливал Дюк Эллингтон, ему подавал Мухаммед Али. Он слышал вокруг себя голоса Дина Мартина, Чарли Паркера, Ленни Брюса – весь свет Нью-Йорка так или иначе принимал участие в его судьбе. При этом Мундог в силу своих нордических установок был слегка помешан на идее превосходства белой расы и в какой-то момент искренне недоумевал, как так вышло, что его лучшие друзья оказались неграми и евреями. Однажды некий тип, представившийся актером, вызвался проводить его до гостиницы – вместе они долго и увлеченно проиграли на бонгах, причем Мундог только несколько лет спустя осознал, что в искусстве ритмического рисунка с ним упражнялся Марлон Брандо. Мундог не был бездомным в строгом смысле слова – то есть на первых порах жизни в Нью-Йорке ему приходилось ночевать в грузовиках и на крышах (особенно ему нравилось здание YMCA на Бродвее) и подрабатывать натурщиком, но уже в 1950 году он стал снимать комнату в отеле «Аристо», где и прожил с перерывами двадцать лет и зарабатывал на жизнь исключительно музицированием. Уже в 49-м году он сделал первые записи, его музыку стали передавать в эфире, в какой-то момент у него даже появилась собственная радиопрограмма. Он женился на японке Мэри Сузуко, они вместе давали концерты на крышах (много лет спустя в Лондоне этот опыт повторят The Beatles, которые, кстати, на раннем этапе называли себя Johnny & The Moondogs). В 1953 году у него родилась дочь.
О Мундоге много писали – пожалуй, самым влиятельным из его поклонников-журналистов был знаменитый Уолтер Уинчелл (к слову, ярый сторонник маккартизма). В Village Voice однажды было напечатано объявление о том, что Мундогу негде жить, и Филип Гласс, тогда начинающий композитор, немедленно пригласил его к себе в квартиру – сановитый слепец пользовался глассовским гостеприимством в течение года. Задолго до этого, в 45-м году, дирижер Артур Родзински был так поражен его внешним видом и музыкальными способностями бродячего исполнителя, что пригласил его на закрытые репетиции (неслыханное дело) Нью-Йоркского филармонического оркестра в Карнеги-холле, где он, в частности, познакомился с Леонардом Бернстайном и Артуро Тосканини. Мундог впоследствии вспоминал, как порывался в благоговении поцеловать последнему руку, но Тосканини поспешно отдернул ее.

Самый шумный успех пришел к нему в 69-м году, когда Columbia выпустила его пластинку, попавшую в чарты, а самый шумный скандал связан с радиоведущим Аланом Фридом, изобретателем слова «рок-н-ролл». В начале 50-х Фрид вел передачу под названием Moondog House. Мундог подал на него в суд и, как ни странно, выиграл 6000 долларов. Хардин впоследствии утверждал, что за него вступился Игорь Стравинский – якобы тот даже позвонил судье. Так или иначе, но Фрид вынужден был отступиться от использования заветного слова, взамен которого, собственно, и принялся с удвоенной силой педалировать термин «рок-н-ролл». Забавно думать, что без этой распри музыкальная терминология была бы несколько иной и, скажем, Гребенщикову пришлось бы петь что-то вроде «Мундог мертв, а мы еще нет».

В 70-е годы прошлого века Нью-Йорк носил негласный титул лучшего города на Земле (Париж был таким в 50-е, а Лондон – на десятилетие позже). Однако именно в этот период Мундог и покинул город – в 74-м году угол опустел. Началась эра диско с его гротескным гедонизмом, и лунный старик почувствовал себя не у дел. Собственно говоря, он и так большую часть жизни называл себя европейским изгнанником в Америке. В 1974 году он перебрался в Германию, где ему, уже почти шестидесятилетнему, опять пришлось какое-то время пожить на улицах – до тех пор, пока его не взяла под крыло местная почитательница со звучным именем Илона Геббель. В Мюнстере он снял свой наряд викинга и, разменяв культ на статус, превратился в нормального европейского композитора – в какой-то момент он даже жаловался, что больше не отличает полицейской сирены от медицинской. Он много гастролировал, блистал с программой Sax Pаx, где ему, в частности, подыгрывал Питер Хэммилл из Van Der Graaf Generator, выступал на знаменитом лондонском фестивале Meltdown. Он умер в 99-м году – восьмидесятитрехлетним старцем, окончательно приобретшим сходство с древним северным богом.

Нью-Йорк – город с одним из самых переменчивых настроений в мире, и, конечно, от эпохи Мундога здесь уже не осталось практически ничего. Но если встать на углу Шестой авеню и 54-й улицы, как раз около отеля Warwick, напротив которого он имел обыкновение выступать, прикрыть на пару минут глаза и погрузиться в шум города с его голосами, трелями и вышеупомянутыми сиренами, то вскоре начнешь различать едва уловимое присутствие музыки – той самой, которая, видимо, всегда будет наклевываться на здешних тротуарах. Города, чьим звуком в течение двадцати лет дышал Мундог, уже никогда не увидишь. Но, с другой стороны, он ведь и сам ни разу его не наблюдал.

comments powered by Disqus