The Prime Russian Magazine

Более ста тысяч лет назад где-то в Африке возник дотоле невиданный на нашей планете феномен. Один Биологический Вид принялся из поколения в поколение все более обогащать арсенал своих умений, не (очень сильно) изменяясь в генетическом отношении. Это удавалось благодаря обмену: особи Вида выменивали друг у друга вещи и услуги. Так Вид обзавелся коллективным, существующим вовне разумом, который был намного мощнее даже вместительного мозга отдельных особей. Допустим, один индивид научился изготовлять одно-единственное орудие труда или додумался до одной-единственной идеи. Но вот приходит второй индивид с другим, собственным, орудием и другой, собственной, идеей. Теперь у каждого есть по два орудия инструмента и по две идеи. Десять индивидов сообща знают десять разных вещей, хотя каждый разбирается только в чем-то своем. Итак, обмен поощрял разделение труда, а оно, в свою очередь, еще более стимулировало многообразие умений и навыков Вида, но побуждало отдельного индивида не разбрасываться, а осваивать лишь несколько умений. Это способствовало диверсификации потребления и все более узкой специализации производства. Поначалу экспансия культуры Вида шла медленно. Все зависело от численности каждой отдельной популяции, где особи контактировали между собой. Изоляция на острове или повальный голод сокращали численность популяций, тем самым «урезая» коллективный разум. Но мало-помалу численность Вида увеличивалась, а его уровень жизни повышался. Чем больше умений Вид приобретал, тем больше экологических ниш ему удавалось занять, тем больше своих особей прокормить. А чем больше особей-индивидов Вид мог прокормить, тем больше новых умений обретал. Новые умения помогали занять новые, дополнительные ниши, и так далее и тому подобное.

Культурное развитие Вида шло далеко не гладко. Вечной помехой была перенаселенность: едва оказывалось, что некая местность больше не может прокормить существующую популяцию, как индивиды отказывались от разделения труда и обмена и переходили к оборонительной самодостаточности. Ассортимент их собственного производства расширялся, а ассортимент потребления – сужался. В результате снижались «объемы» потенциального коллективного разума, уменьшалась занятая популяцией ниша, и жизнь становилась еще тяжелее. Итак, случались и кризисы, и даже полное вымирание Вида в той или иной местности. Либо численность Вида росла, а уровень жизни оставался прежним. Но Вид снова и снова умудрялся возродиться благодаря новым видам обмена и разделения труда. Рост возобновлялся.

Другие препятствия Вид чинил себе сам. Его особи унаследовали от предков-животных амбициозность и завистливость. Часто впадали в искушение поживиться за счет труда своих сородичей — паразитировать или грабить. Брать, ничего не давая взамен. Они убивали своих собратьев, обращали их в рабство, вымогали у них материальные блага. Тысячелетиями эта проблема оставалась неразрешенной, и рост Вида — и количественный, и в смысле уровня жизни — спорадически замедлялся, обнулялся, сменялся деградацией из-за парализующей алчности паразитов. Не все живущие чужим трудом наносили вред: некоторые правители и чиновники, которых кормили производители и торговцы, вершили справедливый суд и обеспечивали оборону, строили дороги, каналы, школы, больницы — облегчали, а не портили жизнь специалистам-производителям и специалистам по обмену. Иначе говоря, вели себя как симбионты, а не как паразиты (знаете ли, даже от правительства бывает польза). В любом случае паразиты не до конца истощали организм-хозяин, и Вид рос, индивидов и умений прибавлялось.

Примерно десять тысяч лет назад темпы прогресса резко ускорились: земной климат стабилизировался, и Вид смог поставить себе на службу другие биологические виды, подтолкнуть их к эволюционному превращению в партнеров по обмену и специализированному производству. Итак, теперь виды-партнеры служили Виду, а тот взамен удовлетворял их потребности. Появилось сельское хозяйство: отныне на каждого индивида работали не только другие представители его/ее Вида (а он/она, в свою очередь, на них), но и другие биологические виды — от коров до пшеницы. Лет двести тому назад перемены вновь ускорились: Вид заставил служить себе даже вымершие биологические виды — добывал ископаемое топливо и вырабатывал на его основе энергию на оказание себе все новых услуг. К тому времени Вид сделался господствующим видом крупных животных на планете, а его уровень жизни стал быстро повышаться благодаря снижению рождаемости. Правда, паразиты не унимались: развязывали вой­ны, требовали покорности, наращивали бюрократический аппарат, мошенничали, проповедовали раздоры. Но обмен и специализация производства никуда не девались, и коллективный разум Вида достиг беспрецедентного уровеня развития. К этому моменту почти весь мир объединила сеть — площадка для встреч и плодотворного «совокупления» идей из разных мест. Прогресс вновь ускорился.

Итак, Вид ожидало светлое будущее, о чем он, впрочем, не догадывался.

ВСЕ ШИРЕ И ВЫШЕ

Я изложил аргументы в пользу лучезарного оптимизма. Заявил: теперь, когда мир глобализировался и идеи как никогда раскованно предаются «свободной любви» друг с дружкой, темпы прогресса наверняка удвоятся и в XXI веке экономическая эволюция поднимет уровень жизни на немыслимую высоту. Все больше бывших бедняков смогут удовлетворять и свои потребности, и свои желания. Сознаю: сегодня подобный оптимизм определенно не в моде. Но если исходить из опыта истории, то мой подход более реалистичен, чем эсхатологический пессимизм. Герберт Уэллс писал: «Длительный прогресс, который мы видим в прошлом, — наглядное опровержение нашего отчаяния».

На фоне общепринятой точки зрения мои рассуждения — ужасная ересь. А также, что еще хуже, примета черствости и равнодушия, ведь на Земле миллиард недоедающих, миллиард неграмотных, миллиард живущих в антисанитарных условиях — без чистой воды.

Но на деле упреки беспочвенны. Дерзкий оптимизм — нравственная обязанность человека именно потому, что в мире до сих пор намного больше страданий и лишений, чем хотелось бы мне (и вообще всякому, в чьей душе осталась хоть капля отзывчивости). Да, за последние полвека жизнь бедняков стала намного легче, прогресс беспрецедентный, но и сегодня сотни миллионов человек слепнут из-за дефицита витамина А в рационе питания, или вынуждены мириться с рахитом у своих детей, или болеют дизентерией от грязной питьевой воды, или подхватывают пневмонию, надышавшись дымом открытого очага, или чахнут от СПИДа, или мучаются от приступов малярии. А ведь все эти болезни человечество уже научилось предотвращать, лечить или хотя бы облегчать их течение. Люди живут в глинобитных хибарках, в хижинах из ржавых листов кровельного железа, в унылых бетонных многоэтажках (в том числе в «африканских анклавах на Западе»). А некоторые ни разу в жизни не получают шанса прочесть книгу или обратиться к врачу.

Несовершеннолетние мальчики ходят с автоматами, несовершеннолетние девочки торгуют собой. Если в 2100 году мою книгу раскроет моя праправнучка, пусть знает: я с мучительной остротой сознаю, что в моем мире царит неравенство. Сегодня, пока я печалюсь из-за своего лишнего веса, а какой-нибудь ресторатор сетует, что зимой приходится завозить зеленый горошек самолетами из Кении, в Дарфуре мухи сидят на старческих лицах голодающих детей, в Сомали женщин казнят через побивание камнями, а в Афганистане лишь один американец-предприниматель строит школы, пока его правительство сбрасывает бомбы.

Именно эти беды и лишения, которые теоретически можно предотвратить, требуют срочно форсировать экономический прогресс. Инновации и преобразования — единственный способ повысить уровень жизни в массовом масштабе. Именно потому, что в мире столько болезней, нищеты и голода, мир должен поступать благоразумно — нельзя мешать переменам к лучшему, препятствовать тому, что развивает торговлю, технический прогресс и взаимное доверие, обмен и разделение труда. Столько еще не сделано! Поэтому те, кто впадает в пессимизм или призывает замедлить научно-технический прогресс под страхом грядущей экологической катастрофы, не правы не только в рациональном, но и в нравственном смысле.

Распространенная уловка — предсказывать будущее, предполагая, что технологии ничуть не изменятся. Разумеется, в таких случаях прогнозы беспросветно мрачны. Что ж, зерно истины в этом есть. Будущее и впрямь станет кошмаром, если мы перестанем делать открытия и изобретать что-то новое. Как говорит Пол Ромер: «Каждое поколение сознает пределы для роста, обусловленные скудостью ресурсов и нежелательными побочными эффектами, в случае, если человечество перестанет додумываться до новых идей и находить новые решения. И каждое поколение недооценивает потенциальный запас новых идей и решений. Мы по перманентной недогадливости не сознаем, сколько всего еще можно придумать». Если бы человечество вдруг решило перекрыть канал инноваций, это стало бы, пожалуй, самым опасным решением в его истории. И самым пагубным для окружающей среды, кстати. Не изобретать, не претворять в жизнь новые идеи — опасно и аморально.

НЕТ ПРЕДЕЛОВ СОВЕРШЕНСТВУ?

По большому счету, любой футурологический прогноз рассказывает скорее об эпохе, в которую он сделан, чем о будущем. У Уэллса будущее смахивало на эдвардианскую Англию плюс новые механизмы; у Хаксли — на Нью-Мексико 1920-х годов плюс повальное употребление наркотиков; у Оруэлла — на СССР 1940-х плюс телевидение. Артур Ч. Кларк и Айзек Азимов были проницательнее, но даже они исходили из 1950-х годов, где решающим фактором считался транспорт, а не из 2000-х, для которых главное — дальняя связь. Итак, когда я описываю мир 2100 года, то неизбежно вижу его глазами человека, застрявшего в начале XXI века и мои экстраполяции чреваты уморительными ляпами. «Предсказывать нелегко. Особенно будущее», – пошутил кто-то, кажется, Йоги Берра. Технические новшества, недоступные моему воображению, придут в каждый дом. А умения, которые, по моему разумению, человеку вовсе ни к чему, войдут в рутину. Возможно, машины настолько поумнеют, что научатся сами себя конструировать: тогда экономика рванет вперед, словно в начале «индустриальной революции», мировой ВВП удвоится за несколько месяцев или даже недель и помчится к научно-технической «сингулярности» — состоянию, когда темпы перемен стремятся к бесконечно большой величине.

И все-таки я осмелюсь выступить с прогнозом. По моему мнению, в XXI веке будет наблюдаться дальнейшая экспансия каталлаксии. «Каталлаксией» Хайек называл спонтанный порядок, порожденный специализацией труда и обменом. Разум станет приобретать все более коллективный характер. Структура социума будет формироваться преимущественно по инициативе масс. Инновации тоже будут исходить снизу. Разделение труда сделается все более узкоспециализированным, а досуг — все более диверсифицированным. Крупные корпорации, политические партии и государственные аппараты обветшают и раздробятся, как когда-то случилось с центральными плановыми управлениями. Это уже началось: «сумерки банкиров» 2008 года стерли с лица земли всего несколько колоссов, но раздробили массу хедж-фондов и приблизили их гибель. Со временем на освободившемся месте возникнут маленькие «инвест-бутики».

Крах крупных детройтских автомобильных компаний, произошедший в 2009 году, означает: следующее поколение автомобилей и автомобильных двигателей будет разрабатываться бесчисленными стартапами. Монолитные колоссы — и государственные, и частные – сделались как никогда беззащитны перед натиском лилипутов. Они неизбежно вымирают, причем вытесняют их не только мелкие фирмы, но и эфемерные людские сообщества, которые беспрестанно организуются и реорганизуются. Крупные компании выживут, только если научатся развиваться на инициативе снизу. Google, чьи доходы от сервиса AdWords — плод миллионов молниеносных аукционов, — это «самодостаточная экономика, кипучая лаборатория», как назвал его Стивен Леви. Но по сравнению с компаниями следующего поколения даже Google покажется монолитным и неповоротливым.

Инициатива снизу, формирующая все мироустройство, — основополагающая тенденция нашего века. Врачам придется адаптироваться к тому факту, что пациенты хорошо информированы: сами собирают информацию о своих болезнях. Журналисты должны подладиться под читателей, которые сами себе формируют новостную ленту. Телекомпании приучаются к ситуации, когда право отбирать артистов перепоручается зрителям. Инженеры ищут решения задач всем своим сообществом. Производители откликаются на запросы потребителя, которому нужен товар с особым набором характеристик. Генная инженерия будет развиваться по принципу «открытого кода»: выбирать комбинацию генов станут отдельные люди, а не корпорации. Политики все больше напоминают щепки, дрейфующие по волнам общественного мнения. Диктаторы обнаруживают, что граждане их стран могут организовывать восстания посредством СМС. «На сцену выходят все и каждый» — назвал свою книгу Клей Шёрки.

Люди будут все более свободно находить способы обмена своей узкоспециальной продукции на диверсифицированные потребительские товары и услуги. Первые признаки уже заметны в интернете: Джон Барлоу назвал это явление «виртуальным коммунизмом». На рынке труда свободные агенты обмениваются идеями и услугами по бартеру, не особо задумываясь, приносит ли этот бартер «реальные» деньги. Неожиданно для всех резко возрос интерес к свободному распространению идей, поощряемому интернетом. «Интернет-массам свойственна фантастическая готовность делиться благами», — отметил Кевин Келли. «Peer-производители» получают за свою продукцию не деньги, а «заслуги, высокий статус, хорошую репутацию, удовольствие, чувство удовлетворенности и опыт». Люди охотно делятся своими фотографиями через Flickr, мыслями — через Twitter, друзьями — через Facebook, познаниями — через Wikipedia, «заплатками» для софта — через Linux, благотворительными пожертвованиями — через GlobalGiving, новостями своих городков и кварталов — через Craigslist, родословной — через Ancestry.com, геномами — через 23andMe и даже своей «историей болезни» — через PatientsLikeMe. Интернет сделал то, что так и не удалось марксизму, — воплотил в жизнь принцип «от каждого — по способностям, каждому — по потребностям».

Эта каталлаксия не будет развиваться гладко: среда станет сопротивляться. Природные и антропогенные катастрофы не прекратятся. Правительства будут погашать долги крупных корпораций и ведомств, оказывать им особые предпочтения — например, выдавать субсидии или квоты на парниковые газы, не допускать на рынок конкурентов, пытаться отсрочить системные кризисы. Вожди, священники, воры, финансисты, консультанты и много кто еще сбегутся поживиться излишками специализации труда и обмена, присосутся к кровеносной системе каталлаксии, чтобы поддерживать жизнь в своих реакционных институтах. Так уже случалось. Империи покупали себе стабильность, прикармливая паразитов-придворных; монотеистические религии покупали социальную сплоченность, кормя паразитическое духовное сословие, национализм покупал себе власть, финансируя паразитов-военных, социализм покупал равенство граждан, финансируя паразитов-чиновников; капитализм покупал эффективность, финансируя паразитов-финансистов. В виртуальный мир тоже тянутся паразиты: регулирующие ведомства и киберпреступники, хакеры и плагиаторы. Некоторые из этих паразитов, возможно, временно сядут на шею гостеприимным хозяевам.

Не исключено, что хищники и паразиты возьмут верх. Точнее, в грядущем веке амбициозные и настырные идеологи сумеют подавить каталлаксию и вновь ввергнуть мир в нищету доиндустриальной эпохи. Сегодня появился дополнительный повод для пессимизма: взаимопереплетенность в мире достигла такой степени, что какая-нибудь идея вскоре может завладеть всей планетой, а раньше могла бы лишь отдельной страной (если особо повезет – империей). (Всем крупным религиям потребовались империи, чтобы достичь процветания и господства на определенной территории: буддизм распространился в империи Маурьев в Индии, а затем в Китае, христианство — в пределах Римской империи, ислам — в Арабском халифате.) Только один пример: в XII веке мир едва не повернулся спиной к каталлаксии. За 50 лет — с 1100 по 1150 год — три великих государства одновременно стреножили инновации, предпринимательство и свободу. В Багдаде богослов Аль-Газали почти единолично искоренил традицию рационального анализа в арабской культуре и возглавил возвращение к мистицизму, не терпящему новаторского мышления.

В Пекине политик, которому во всем новом и разумном чудилась государственная измена, уничтожил астрономические часы Су Суна — так называемый двигатель Вселенной, вероятно, самое замысловатое механическое устройство той эпохи. Так начался регрессивное движение к косному традиционализму, характерному для Китая и в последующие столетия. В Париже святой Бернар Клервоский притеснял ученого Пьера Абеляра, осуждал ренессанс рационализма в Парижском университете и одобрял вредоносный фанатизм второго крестового похода. К счастью, огонь свободомыслия, разума и каталлаксии удалось поддержать — преимущественно в Италии и Северной Африке. А если бы не удалось? Если бы весь мир тогда пренебрег каталлаксией? А если глобализированному миру XXI века позволят отречься от рационализма в глобальном масштабе? О таком даже помыслить страшно. Недостойные вожди, священнослужители и воры даже в наше время способны поставить крест на светлом будущем планеты. Собственно, «большие начальники» уже уничтожают генномодифицированные культуры, облачившись в защитные костюмы. Президенты срывают исследования стволовых клеток. Премьер-министры под предлогом террористической угрозы попирают юридически-правовые нормы. Раковая опухоль бюрократии дает метастазы, губящие инновации по указке реакционных лобби, суеверные креационисты препятствуют надлежащему преподаванию естествознания, пустоголовые знаменитости осуждают свободу торговли, муллы – женскую эмансипацию, принцы сокрушаются, что времена меняются, а благочестивые епископы сетуют, что коммерция все опошляет. Пока все их усилия имеют сугубо локальный эффект и лишь ненадолго вставляют палки в колеса человечеству – но что, если кто-то из этих людей прославится на весь мир?

Сомневаюсь. Нелегко задуть пламя инноваций — яркий феномен эволюции, исходящий от низов в глобализированном мире. Даже если Европа, исламский мир и, возможно, даже Америка впадут в опасливость и реакционность, Китай наверняка поддержит огонь каталлаксии и Индия тоже, а может, и Бразилия, не говоря уже о множестве более мелких свободных городов и государств. К 2050 году китайская экономика, возможно, станет вдвое больше американской. Эксперимент продолжится. Пока специализация труда и обмен будут хоть где-нибудь процветать беспрепятственно, развитие культуры продолжится вне зависимости от того, будут ли содействовать этому лидеры, и в результате благоденствие распространится, технический прогресс продолжится, нищета будет обуздана, болезни – побеждены, рождаемость снизится, удовлетворенность жизнью возрастет, насилие отомрет, свободы станет больше, знание достигнет расцвета, экологическая ситуация улучшится и мир дикой природы расширит свои границы. Лорд Маколей писал: «Едва ли не в каждой главе анналов человечества мы видим, как предприимчивость индивидов, борясь с войнами, налогами, голодом, пожарами, злокозненными запретами и еще более злокозненным протекционизмом, создает быстрее, чем успевают растранжирить правительства, и восстанавливает все, что в силах уничтожить захватчики».

Природа человека не изменится. Будут разыгрываться все те же знакомые драмы об агрессивности и наркотической зависимости, о слепой страсти и идеологической обработке, об очаровании и разочарованиях, но условия жизни, которые служат для драм антуражем, станут намного благополучнее. В пьесе Торнтона Уайлдера «На волосок от гибели» семья Антробус, олицетворяющая собой человечество, каким-то чудом выживает в ледниковый период, во время всемирного потопа и мировой войны, но характеры членов семьи остаются прежними. Уайлдер хотел сказать, что история движется не по кругу, а по спирали: на новом витке возможности творить добро и зло умножаются, хотя сюжет разыгрывают все те же неизменные персонажи. Итак, человечество продолжит экспансию и обогащение своей культуры, несмотря на периоды временного регресса, несмотря на то, что природа отдельных людей остается практически непоколебимой, такой, какой создала ее эволюция. В XXI веке жизнь будет чудесной. Осмельтесь стать оптимистами.

comments powered by Disqus