The Prime Russian Magazine

Текущий американский сериал «Оставленные» (The Leftovers) исходит из того факта, что в один день часть людей во всем мире в массовом, миллионном порядке исчезла — и осталось думать, что случилось вознесение, или, если говорить каноническим языком, восхищение церкви, которое обещано перед вторым пришествием (согласно посланию апостола Павла к фессалоникийцам: «Потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем»). В скромном городке после того, как люди лишились своих близких, жизнь стала похожей на хоровод упований, целительных возможностей и надежд. Все вокруг так или иначе подчинено алгоритму «спаси и сохрани» — местный шериф спасает украденного младенца из вертепа, священник пытается обезопасить собственную церковь, секта, давшая обет молчания, спасает всех остальных, и так по кругу. В этой блуждающей дефибрилляции мерцает основной вопрос — об отдельности и причастности. Вдруг выясняется, что предположительно вознесшиеся люди были далеко не праведниками, среди них затесались убийцы, барыги и просто тривиальные прелюбодеи. А если так, то в чем тогда смысл спасения и кто его достоин? Если вознеслись избранные, но по какому принципу их избрали? И представляет ли собой разрыв с миром спасение как таковое?

Сценарий «Оставленных» написал Дэймон Линделоф (по роману Тома Перротты) — человек, который десять лет назад придумал Lost («Остаться в живых»), сотериологический эпос, сериал-крупномер, своего рода скрижали в эпоху скриншотов. Lost также говорил о двусмысленности спасения: потерпевшие крушение герои хотят спастись с острова, хотя собственно в острове и заключено спасение. Субъект и объект спасения постоянно меняются — выясняется, что остров и сам нуждается в защите (буквально в перемещении с места на место, своеобразный апофеоз беспочвенничества). Lost был всерьез озабочен понятием Света (пожалуй, что и с прописной) без скидок на фэнтези и с многозначительной прелестью рассуждал о конечной участи, за что в конечном итоге и поплатился: финал, объясняющий все исключительно нисхождением искомого Света, большинство разочаровал, и эту историю поспешили забыть.

Макс Вебер выделял два пути спасения — через активное действие и через мистическое созерцание. Он говорил о религиозном спасении, но интересно, что в светской пародийной плоскости эти пути находят свои отражения — в России уж точно. Спасение через созерцание реализует себя как форма бегства — ради не аскезы, но комфорта. Escape, retreat, enjoy — как пишут на обложках журнала Monocle, где окружающая среда оценивается с точки зрения досужего конструирования личного пространства. Суть спасения сводится к проведению линий защиты — семья, дом, культурная идентичность. Спастись можно, разорвав узы с гибельным миром, уйдя от вопроса, иногда — просто переместившись. «Не возвращайся никогда» — как поет знаковая для нынешних тридцатилетних группа «СБПЧ» (неагрессивное бегство вообще характерно для нулевых и десятых — если взять для сравнения знаковую для нынешних сорокалетних группу «Соломенные еноты», где тоже было все в порядке с эскапизмом, но при этом присутствовал вполне воинственный остров-крепость с ружьями Теплого Стана). Смирение реализует себя в общественном дауншифтинге, впрочем, вполне наследующем христианской традиции, согласно которой причастность обществу может быть знаком греха (у Феофана-затворника сказано о такого рода контактах: «приходя неизбежно в соприкосновение, трут друг друга и в сем трении только возвышают в десятые, сотые и тысячные степени пытливость, любоимание и самоуслаждение»). Цель в данном случае состоит в том, чтоб оставаться над схваткой — тоже в некотором сатирическом смысле вознестись, как остров Лапута. В этой логике отсутствие пармезана действительно важнее, чем война где‑то по соседству, — потому что в любом убежище в первую очередь нужны припасы. Так меньшинство спасается от большинства.

Второй веберовский вариант активного действия реализует себя как спасение от другого. Теперь уже большинство спасается от меньшинства (буквально от разнообразных меньшинств в известном смысле слова). Это иной вирус — его действие наоборот заставляет сплотиться против чего‑либо, аскеза реализует себя в форме натурального вандализма, агрессивная мораль подменяет этику, поиск врага становится первоочередной задачей, а рессентимент — основным душевным топливом. Однако даже побеждая, большинство тем не менее чувствует себя жертвой — отсюда постоянный призыв к повышению безопасности.

Оба метода куда как узнаваемы (от парка Горького до олимпиады), но везде речь идет о спасении от других (собственно, «другие» — это ключевое понятие из сериала Lost). В первом случае это скорее некие новые острова блаженных, во втором — так называемая автаркия больших пространств; однако и в том и в другом случае мы имеем дело с теми версиями спасения, где интересы подменяют собственно цель, а сам акт спасения становится разновидностью конкуренции (тут уместно вспомнить о двух значениях русского слова «выручка»).

В год, когда начались съемки Lost, немецкий философ Петер Слотердайк выпустил последний том трилогии «Сферы», где, в частности, описана концепция антропогенного острова и сказано о людях, которые «поселяют себя самих в сотканном символическом волшебном шатре, сложенном из внутренних значений и напряжений». Кстати, даже будущий факт обета молчания в «Оставленных» не остался без внимания — Слотердайк указывает на некоторые африканские общества, где до сих пор верят, что дети, которые не учатся говорить либо в какой‑то момент прекращают разговаривать, просто предпочли остаться вместе с предками и живут в другой обители. В «Сферах» говорится о мироздании с точки зрения иммунных систем. Именно совместное пребывание создает возможность пространства, истина есть неуязвимость, а Бог — это супериммунитет. По Слотердайку, спасение как раз в отъединенности, а не в причастности, в выстраивании убежищ, теплиц, сообществ и в конечном итоге островов. Факт осознания катастрофы — личное дело каждого, и спасение следует осуществлять в обход принципа «все побежали — и я побежал». Но Слотердайк — автор речистый и многослойный, сценарист Линделоф устами героев Lost выражался проще — «живем вместе, умираем поодиночке». В бренности мы обречены на вечный круговорот спасения от самих себя — собрались и отгородились, спрятались и раскрылись, и так по кругу. То спасительный пост, то спасительный яд — в отсутствии благодати остается только складно выстроенная мечта об острове или вознесении, о реализации которой хорошо, что кто‑то еще задумывается в рамках сегодняшней поп-культуры.

comments powered by Disqus