The Prime Russian Magazine

Все, кто возвращаются из Ирана, вынуждены тратить остаток жизни на то, чтобы отмахиваться от глупых вопросов. А правда, что там казнят женщин за туфли на каблуках? А что сжигают заживо за критику лидеров исламской революции в твиттере? Выкалывают глаза за пользование фейсбуком? Однако там нет — НЕТ! — ничего подобного. Иран — «страна, где все люди адамы», как писал дошедший до Персии Хлебников; очень, очень мирные и любезные во всех отношениях — даже, можно сказать, зацикленные на любезности; знаете, как выглядят объявления, развешанные в тегеранском метро? «Дорогой пассажир, соблюдая порядок при посадке и выходе, вы продемонстрируете превосходство в воспитании и высокое развитие личности».

Поразительно даже не то, до какой степени демонизированный образ этой страны не совпадает с реальностью, а то, как легко оказалось внушить всему миру абсурдно ложную картину. Более того, даже и попытки развеять этот фантомный образ воспринимаются в штыки: так, например, недавняя поездка астрофизика Стивена Хокинга в Иран – причем не на встречу с аятоллой Хаменеи, а всего лишь к коллегам в Институт теоретической физики – была названа «падением в моральную черную дыру».

Если уж искать космическую аналогию, то Иран — подобие Луны, отколовшейся от Земли: огромная страна, искусственным образом вышвырнутая за пределы глобализованного мира. Действительно огромная — и изобилующая любопытными местами; поэтому попытка спланировать поездку в жанре «все за раз» заранее обречена на провал. Есть Тегеран, Тебриз, Кашан, Кум; но классическая триада — это все же Исфахан, Шираз и Язд — расположенные треугольником и позволяющие объехать центр страны по кругу.

Пути, соединяющие три города друг с другом, наводят на предположения о том, что все эти годы под санкциями Иран тратил лишние деньги — которые в обычной жизни были бы инвестированы в облигации Казначейства США — на строительство дорог.

Обозначим центральную точку Исфахана (помимо географических, в городах есть скрытые центры) в патио отеля «Аббаси», считающегося лучшим во всем Иране. Отель построен в 1723 году, и теоретически здесь могли бывать и Грибоедов, и Хлебников, и молодой Стивен Хокинг, который путешествовал по Персии, тогда еще не считавшейся «черной дырой», в 1960‑х годах (и именно там — хотя не в «Аббаси», разумеется, — подхватил инфекцию, которая в конце концов стала причиной его бокового амиотрофического склероза).

В дальнем конце изобилующего фонтанами и усаженного гранатовыми деревьями двора возвышается монументально-пузатый стоведерный самовар, похожий на спускаемую капсулу космического корабля, спроектированного в XIX веке; одна чеканка на нем стоит всех сокровищ Эрмитажа; кстати, самовары в Иране называются «николаи». Вокруг горячего сосуда фланируют очень древнеперсидского вида — как в оперетте — халдеи: породистые, статные, невозмутимые, со свирепыми амаяк-акопяновскими усами.

За столиками у самоваров бездельничают безбожно красивые бальзаковского скорее возраста исфаханочки в небрежно накинутых на затылки — за огромными темными очками — платках, с хищными сумочками и в туфлях на шпильках: подпиливают раскрашенные ногти, гладят экраны айфонов, пьют бессовестно дорогой по местным меркам каркаде из тонкостенных стеклянных стаканчиков с кристаллами прозрачного желтоватого сахара вприкуску. Аятоллы? Какие аятоллы?

Демонизация Ирана началась не вчера. Свидетельства тому — и широко распространенное мнение, что «эти варвары растерзали нашего Грибоедова», и макабрические монологи Феклуши-странницы в «Грозе» Островского («Говорят, такие страны есть, милая девушка, где и царей‑то нет православных, а салтаны землей правят. В одной земле сидит на троне салтан Махнут турецкий, а в другой — салтан Махнут персидский; и суд творят они, милая девушка, надо всеми людьми, и что ни судят они, все неправильно. И не могут они, милая, ни одного дела рассудить праведно, такой уж им предел положен»). Начитавшиеся The Guardian и USA Today Феклуши и поныне услаждают слух всех, кто соглашается их выслушивать, подобного рода откровениями — выдавая Иран за аналог не то Северной Кореи, не то гитлеровской Германии.

* * *

В Иране много прекрасных мест и вещей, однако тому, кому нужна красота в химически чистом виде, следует отправиться в мечети и медресе — вглядываться в плитку, которой украшены купола, арки и стены. Конек иранцев — айваны: нишеобразные — то есть открытые с четвертой стороны — сводчатые помещения, выложенные изнутри цветными изразцами. Задние стены и потолки таких ниш не просто сводчатые, но еще и «скорлупчатые», раздробленные на купольца поменьше — россыпью ореховых скорлупок. Представьте себе, что вы парашютист, спускающийся на нескольких куполах, и смотрите на свои парашюты снизу и как бы в разрезе: так выглядят иранские ниши. Стены с вегетативным орнаментом напоминают живые изгороди, в которых можно разглядеть амфоры с розовыми кустами, восьмерчатые переплетения, звезды. На эти узорчатые плиточные панно можно смотреть бесконечно, как на северное сияние; синий, зеленый, желтый, бирюзовый, грязно-розовый в сочетании дают фантастическую гармонию цветов; в чередовании оттенков, линий, окружностей видны завораживающие ритмические последовательности. Моне до бесконечности рисовал Руанский собор — но что было бы с ним, если бы он увидел мозаики на исфаханской мечети шейха Лотфоллы? Никакие западные арт-объекты — с их пресловутым гуманизмом — не дают представления о той феноменальной жизни, которая прорастает в этих исламских «безжизненных» узорах и орнаментах.

Исфаханский базар — один из самых больших в мире, он тянется на километры; но найти там хотя бы отдаленное подобие этой красоты сложно. По существу, секрет производства настоящей — скорее похожей на кирпич, с сантиметровым слоем глазуровки — плитки утрачен. Именно поэтому за одну старинную плитку на базаре просят 200 евро; какое-никакое панно — из шести-восьми плиток — обнаружилось лишь в одном месте, и требовали за него уже 2500. Нынешняя иранская плитка, на которой слой глазуровки едва ли составляет 1 – 2 мм, все же пользуется, как оказалось, колоссальной популярностью. Торговцы на рынке приосаниваются: Иран — четвертый в мире экспортер плитки. Другое дело, что большая часть этого экспорта уходит в Ирак.

* * *

По Ирану — и по карте мира, и по тому, с какой частотой это слово мелькает в лентах новостей, и по разговорам с его жителями — видно, что он, нет, никогда не будет «маленькой европейской страной», способной одарить мир чем‑либо вроде секрета глазурованной плитки, рецепта молочного шоколада или механизма часов с кукушкой: масштаб, размах не тот. География задает и характер людей, которые тут рождаются, и характер событий, которые здесь разворачиваются; судьбу, то есть.

Иран, несомненно, дал цивилизации больше, чем Швейцария, однако в силу разных причин люди там живут победнее — и, что хуже, не в полную силу. Складывается впечатление, что даже сейчас, при многократном увеличении населения, иранцы не могут освоить инфраструктурные объекты, построенные ими же сотни лет назад. Главная исфаханская площадь — Мейдан-Имам — узкий и вытянутый прямоугольник, бывшее поле для игры в поло, окружена двухэтажными торговыми галереями. Странным образом второй ярус пустует напрочь; базар кишит людьми, но, по‑видимому, толп этих все же недостаточно, чтобы заполнить верхние этажи. Рынок есть, но обмелевший. То же и с знаменитыми исфаханскими мостами — они никоим образом не заброшены, людям нравится гулять по ним, однако торговли внутри, считай, нет — и это странно, ведь они так же приспособлены для открытия лавок, как Риальто в Венеции и Понте-Веккьо во Флоренции. И даже последние чайные — знаменитые исфаханские чайные домики рядом с мостами, на набережной реки Зайендеруд — закрылись все напрочь.

Тем не менее старинные, конца XVI — начала XVII века, кирпичные исфаханские мосты, перегораживающие реку на манер плотины, с галереей-аркадой внутри, ведут прямиком в мир «Тысячи и одной ночи». Странный эффект: арочные пролеты пустуют, но по вечерам отверстия-ниши залиты желтоватым нерезким светом, и возникает иллюзия, будто в каждый пролет поставлена восточная финифтяная сахарница, наполненная желтоватыми кристаллами. Эти мосты-фантомы — возможно, самые красивые в мире — странным образом громоздятся над пустой рекой; на открытках они непременно отражаются в воде, но в мае дно — растрескавшаяся земля — обнажается. Эта картина — очевидная метафора экономического положения Ирана под санкциями: русло есть, гранитные набережные есть, великолепные мосты есть, а воды — нет.

* * *

Тому, кто интересуется, как будут выстраиваются контуры мира в ближайшие десятилетия, следует не просто побывать в Иране раз-другой, но ездить туда раз в месяц и смотреть во все глаза — потому что это страна-ключ и к региону, и к будущему всего мира; очевидно, что с Ираном, где торговцы не могут открывать расчетные счета в иностранных банках, а крупные ученые (разумеется, работающие на иранское правительство, а на кого же еще) — публиковать статьи в западных научных журналах, вот-вот что‑то произойдет. Иран сейчас — великая разменная карта; так нехорошо говорить, однако все заинтересованные стороны об этом знают; знают, похоже, и иранцы, даже самые простые; они (и их можно понять, страна с богатой торговой историей, в самом центре Великого шелкового пути) одержимы идеей «расширения экономических отношений» и заранее стучат по калькуляторам, пытаясь угадать, как вырастут их доходы после снятия санкций.

Да, сейчас Россия скорее поддерживает Иран — и в какой‑то момент даже может предложить ему вступить в Таможенный союз; однако может и, наоборот, отказаться от поддержи, «сдать» Америке — за Сирию или, например, Украину; возможных комбинаций множество. С другой стороны, Ирану, конечно, выгодно то, что у Запада появился новый «плохой парень» номер один — Россия; и, разумеется, Вашингтону самое время снимать санкции и дружить с Тегераном — против и назло России.

Факт тот, что великая карта вот-вот будет разменена.

* * *

В Иране запросто можно познакомиться с представителем какой‑нибудь профессии, которая на Западе считалась бы экзотической: ткач, серебряных дел мастер, чеканщик, медник; даже многие торговцы на базаре одновременно сами занимаются ручным трудом и постукивают молоточками, водят кисточками, ставят клейма на покрывала — отвлекаясь, разумеется, на переговоры с потенциальными покупателями.

Здесь то и дело оказываешься в лавках-«кавернах», забитых предметами, которые могли бы украсить любое помещение — от стокгольмского лофта до квартиры, оформленной в стиле «как у богатых азербайджанцев». Ни в Дамаске, ни в Стамбуле, ни в Алеппо, ни в Бейруте, ни в Сане, ни в Каире, ни даже в Марракеше нет ничего подобного: пожалуй, в Иране выставлено на продажу больше красивых вещиц, чем в любой другой стране Магриба и Среднего Востока. Кувшины, вазы, чаши, сахарницы, блюда, горшочки, котлы, чаны, кофейники, графины, котелки, конфетницы — здесь производится множество предметов, теоретически относящихся к кухонной утвари, но на деле совершенно не имеющих утилитарной ценности: все купольчатые, округлые, скорлупчатые, сводчатые, звездчатые — эмалированные, вычеканенные, инкрустированные, орнаментированные; некоторые вполне могли бы сойти за эталоны (или даже эйдосы) красоты; драгоценность их столь же очевидна, как у бруска золота. Особенно конфетницы! — как сказал бы Аркадий Ипполитов; о да, это та страна, которая в состоянии осчастливить любого архитектора и дизайнера по интерьерам; не случайно в романе Кристиана Крахта «1979», где описывается Иран времен исламской революции, у героев именно такие профессии.

* * *

Помимо конфетниц, сухофруктов, строительного камня, оливок в орехово-гранатовом соусе, нефти и газа, некоторые надежды возлагаются на экспорт ковров, который из‑за санкций находится на прискорбно низком уровне (хотя, конечно, ковры теперь — не такая важная статья экспорта, как в XVIII веке, когда распространение английских ткацких машин в считаные годы буквально убило иранскую экономику). В принципе, иранские ковры сейчас можно купить даже в IKEA, но это не те ковры, с которыми Иран хотел бы ассоциироваться. Иран гордится «настоящими» — сложносочиненными: на каждый уходят два-три года работы и стоит он как небольшой автомобиль — произведениями искусства. Проблема с ними, что объяснят вам в любой ширазской ковровой лавке, та же, что с автомобилестроением и авиаперевозками: комплектующие. Красители надо покупать в Германии, шерсть — в Новой Зеландии, шелк — в Китае; на все это нужна валюта — а сегодняшний курс иранского риала не располагает к ее накоплению.

* * *

Возможно, вместе с волной неизбежной — при Интернете‑то — вестернизации рухнет крепко сейчас стоящий режим аятолл. Возможно, Иран сохранит стабильность и останется антропологическим заповедником, населенным нацией любезных, не испорченных рыночной экономикой и либеральными ценностями людей, воспитанных на поэзии Хафиза и Саади; и спокойно, не теряя достоинства, войдет в клуб великих держав, став конкурентом России в сфере энергетики. Теоретически у Ирана есть потенциал сыграть любую роль; это чувствуется не только по осанке обычных людей, но и по тем правительствам, которые они себе выбирают. Факт: иранцы умеют находить себе начальство, которое способно обеспечивать попадание их страны и в топ новостей, и в учебники истории. Да, эксцентриады Ахмадинежада — отрицание Израиля и призывы покончить с мировым шайтаном — многим казались странными; однако в конце концов он всего лишь наследник Ксеркса, который заставил высечь Геллеспонт плетьми.

С Ксерксом, впрочем, — да и с иранской историей в целом — не так все гладко.

Если ближнее будущее Ирана вызывает прилив оптимизма, то дальнее прошлое — в общепринятой версии — в лучшем случае сдержанный скепсис.

Всякий, кто осознает, что история поддается мифологизации везде, где кому‑то это потребуется, несомненно, не упустит возможности побывать на так называемой «могиле Кира Великого» — недалеко от Персеполиса, в «тех самых», описанных еще у Геродота, Пасаргадах. Это небольшое, но очень известное сооружение, изображение которого непременно публикуется в учебниках истории, стоит посреди поросшей ковылем степи, где иногда встречаются другие, менее выразительные столбушки. Как и ступенчатая пирамида Джосера, могила Кира послужила Щусеву источником вдохновения при проектирования мавзолея Ленина. Да что Щусев; к ней специально приезжал на поклон Александр Македонский, так что, оказавшись здесь, чувствуешь себя в льстящей тебе компании. Неясно однако, кто именно решил — и тем более доказал, что это сооружение — а) именно могила Кира; б) двухсполовинойтысячелетней давности? В Средние века считалось, что это могила матери царя Соломона (пророка Сулеймана); некоторые историки-диссиденты предполагают, что это вообще не мавзолей, а зороастрийский храм огня. Затем конъюнктура изменилась — но нет никаких гарантий, что когда‑нибудь она не поменяется еще раз; теоретически эта могила может стать чьей угодно — хоть папы римского, хоть Киры Найтли. Сами иранцы, кстати, предпочитают называть царя Кира «куруш», тогда как «кир» на фарси — неприличное слово, возможно, родственное соответствующей длины русскому.

Склонность удлинять свою историю присуща не только иранцам, однако смелые датировки — некоторым образом конек местных жителей. Автору приходилось видеть и крепость (Нарын-Кала), на входе в которую было написано «4000 BC», и кипарис — да, крупномер, явно не вчера посаженный, — которому пять тысяч лет. Не распилят ли самих историков пополам, как это было сделано с героем иранского эпоса Джамшидом, когда кто‑нибудь захочет посчитать годовые кольца этого дерева?

Твердой валютой — чья ценность, по общему мнению, не вызывает сомнений — историков Персии служит Персеполис, «церемониальная столица Ахеменидов», масштабные руины в 100 км на север от современного Шираза. Персеполис построен Дарием в 512 г до н. э., через 200 лет сожжен в ходе пьяной оргии Александром Македонским, заново «раскопан» в конце XIX века — и затем, в 1970‑х годах, широко разрекламирован последним шахом, который использовал памятник как плацдарм для завоевания уважения западных лидеров и обоснования претензий на историческую укорененность своей власти. Что происходило с этим местом на протяжении 2,3 тыс. лет, не вполне понятно; почему его никак не использовали? Любопытно, что на картах XVI – XVII веков Персеполис есть, в XVIII веке он пропадает с радаров, а затем появляется заново уже после «обнаружения» в конце XIX века. В Персеполис едут, потому что там «чувствуется былое величие» — и, да, колонны исправно подпирают небо, человекобыки вглядываются в вечность, двухголовые каменные кони-тянитолкаи послушно ждут, кто еще использует их на своем логотипе, а барельефы с персидскими воинами убеждают, что Дарий был подлинным «царем царей», как и сказано в одной из расшифрованных клинописных инскрипций. При ближайшем рассмотрении выясняется, что ничего слишком особенного увидеть не удастся. Да, здесь очень много хорошо сохранившихся барельефов — с одним и тем же мотивом, повторяющимся как элемент орнамента: бородатые, в характерных шапочках и халатах, персидские воины со степенными, похожими на морду льва Чандра в мультфильме про Чебурашку лицами. Однако египетские Карнак и Абу-Симбел, сирийские Пальмира и Апомея, ливанский Баальбек и иорданская Петра в качестве памятников гораздо, гораздо величественнее. Тем не менее Персеполис, безусловно, очень любопытное место — хороший пример того, каким образом история подгоняется под заранее рассчитанные размеры.

Удлинение истории обычно идет рука об руку с ее коррекцией: туземные представления о происхождении памятников вытесняются западными — вписанными в глобальную модель хронологии. Сами иранцы называют Персеполис никаким не Персеполисом, а «Тахт э Джамшид» — трон Джамшида, легендарного персидского царя, описанного у Фирдоуси и правившего страной (опять не слава богу) 700 лет. Кто такой Джамшид, западные историки понимают плохо — и поэтому предпочитают просто игнорировать «легенды».

Вопрос о том, что здесь было после «сожжения» и почему все это так в сущности неплохо сохранялось в течение 2,3 тыс. лет, — далеко не самый сложный. Есть другой: зачем было выстраивать «посреди нигде» колоссальный (просто обойти его по жаре — уже изрядная работа, с которой многие не справляются) комплекс зданий — дворцов, галерей, храмов, явно нежилой и не приспособленный для жилья, однако выполнявший какое‑то ритуальное назначение. Возможно, здесь проводилось нечто вроде военных парадов; возможно, какие‑то жертвоприношения; возможно, это были ворота к соседним погребальным камерам в скалах — так называемым «могилам». «Могилы» Дария, Ксеркса и Артаксеркса — гигантские барельефы в скальных нишах; они производят сильное впечатление, не меньшее, чем силуэты американских президентов на горе Рашмор; но особенно поражает, что ниши почему‑то вырублены в форме крестов; случайно, пожимают плечами гиды.

* * *

Так же трешь глаза, и когда видишь кресты на куполах мечетей. Армянские христианские церкви в Исфахане снаружи выглядят именно как мечети — однако купола их увенчаны крестами. Это шокирующее зрелище; понимаешь, что ислам и христианство не находятся друг с другом в эстетическом противоречии. Возможно, армянские церкви Исфахана и есть редчайшая переходная стадия между православием и шиитской версией ислама; так найденные в Сахаре скелеты китов с передними конечностями наглядно доказывают, что когда‑то киты передвигались по земле и лишь потом стали похожими на рыб.

Купола мечетей в Иране не полусферические, а скорее овальные, яйцеобразные, эллипсоидные — или даже близкие к русским луковичным; о совершенстве их геометрии написаны математические трактаты. Стрельчатые сасанидские аркады отчасти напоминают звонницы и крыльцовые конструкции в допетровских церквях. Именно поэтому многие кварталы в Исфахане и Ширазе, несмотря на очевидную исламскость / ориентальность, не кажутся русскому человеку чужеродными. Билибинские иллюстрации к «Золотому петушку» и «Сказке о царе Салтане» — вот что они напоминают; вот откуда взялись Шемаханские царицы, цари Салтаны и острова Буяны: Иран похож на сказочную, за-лукоморную Россию; это экзотика, но знакомая.

* * *

Однако в центре огнепоклонников-зороастрийцев городе Язде (местные жители утверждают, что ему 7 тыс. лет и это самое древнее из постоянно населенных мест на планете) это ощущение пропадает: город находится если не посреди пустыни, то в непосредственной ее близости, и поэтому здесь развился другой тип цивилизации — и другая, рассчитанная на сбережение воды и прохлады, архитектура. В городском силуэте доминируют глинобитные полусферы (цистерны с водой) и ноздреватые башенки — бадгиры, работающие как кондиционеры. Еще более причудливыми кажутся сохранившиеся на окраинах якшали — ступенчатые конусообразные пирамиды, похожие на ритуальные сооружения; на самом деле это холодильники, ледники.

Скрытый центр Язда — сюрреалистическая детская площадка, до которой можно добраться, заблудившись в лабиринте строений из сырой глины: она похожа на муху в янтаре — законсервировавшийся кусок «детского времени», что текло здесь 500 – 700 лет назад. Глинобитная, ни грамма пластика, детская горка с полуразрушенными каменными ступеньками, с арочными отверстиями и украшенная кафельной плиткой, стоит посреди домов с бадгирами и ажурными заборчиками из обожженного кирпича. Такое ощущение, что в этом бассейне и сейчас могло бы плескаться «средневековое время», которое не утекло, но испарилось, высохло от жары.

Язд одержим темой воды. Под городом существует гигантская система «канатов» — подземных, вручную пробитых каналов, которые тянутся на десятки километров и позволяют подвести воду для орошения к самым отдаленным полям. В здешнем Музее воды наглядно показано, каких усилий стоило построить эту подземную Венецию в сердце пустыни.

В поезде из Язда в Исфахан Аббас, военный летчик на пенсии, рассказал, что вода — большая проблема для Ирана. Засухи? Нет, речь идет не только о питьевой воде и воде для орошения — Ирану требуется колоссальное количество воды для ядерной энергетики: охлаждать мощности. Очевидный путь решения проблемы — импортировать воду с территории соседей по Центральной Азии, у которых воды много, а полезных ископаемых мало: вода в обмен на энергоресурсы и строительство инфраструктуры. В принципе Иран практически договорился о поставках 1 млрд кубометров воды в год из Таджикистана. Но есть конкуренты, также страдающие от дефицита воды: Туркменистан, Узбекистан, Казахстан; все они тоже на каких‑то основаниях претендуют на эту воду. По сути, у Ирана с водой та же проблема, что у Украины и России с газом: упертость политизированных правительств мешает наладить выгодную для обеих сторон торговлю.

Велик соблазн судить об Иране по разговорам с людьми — благо, тамошние жители очень охотно идут на контакт с иностранцами; надо полагать, шпионы чувствуют себя там очень комфортно. Однако доступность такого рода «живой» информации одновременно и девальвирует ее. Да, иранцы словоохотливы, как шпрехшталмейстеры, — но правда ли они говорят то, что думают? Есть ощущение, что им доставляет известное удовольствие морочить голову иностранцу, выдавая себя за бóльших диссидентов — или, наоборот, бóльших американофобов, чем они есть. Да, многие женщины хотели бы одеваться более нарядно, а многие молодые люди — чтобы Интернет у них работал с большей скоростью; но правда ли, что они готовы пойти ради этого на конфликт с притесняющим их гражданские свободы правительством — и превратить свою страну в то, во что уже превратились Ливия, Сирия и Египет? Да, иранцы искренне поддакивают, когда говоришь им что‑нибудь вроде «Америка — вери бэд»; что там поддакивают — один человек по имени Камбис сообщил автору, что именно в Иране начнется настоящая Третья мировая: Иран заминирует Ормузский пролив, а уж дальше Пятый флот США застрянет в Персидском заливе, как армия Паулюса под Сталинградом; соблазнительная мысль. Но правда ли, что они никогда не простят Америке навязанный им статус полуколонии и шаха-марионетку? И правда ли, что так уж ждут здесь русских, которые тоже на протяжении последних столетий пытались поделить их страну? Даже и Грибоедова растерзали тут вовсе не за красивые глаза. Да, «Русиа — Иран — френдз»; да, по геополитическим интересам Иран очень близок России; совершенно очевидно, что это был бы великий союз, — но как быть с многочисленными помехами? «Френдз-френдз», кивают иранцы, «Бутин гуд мэн»; однако иногда в этот момент по их лицам проносится нечто вроде тени сомнения, по‑видимому, оставшейся от нехорошей истории с оплаченными, но так и не поставленными — стараниями правительства Медведева — Ирану ракетно-зенитными комплексами С-300.

* * *

Иран прошлого был царством «Махнута персидского» — местом, где «судят все неправильно»; тут Феклуша, может, и была права. В чем она точно ошибалась — так это в том, что «такой уж им предел положен». Мир изменился — и, возможно, нынешний Иран, зажатый между Ираком и Афганистаном, где американская политика насильственной либерализации привела к исламизации по гораздо более радикальному, чем в Иране, сценарию, существует для того, чтобы дать пример России. В конце концов, это упрямая в своем желании построить справедливое государство страна, которая может произвести бесконечное количество не только эмалированных сахарниц, но и беспилотников, и которой, по сути, управляют седобородые мудрецы (пусть даже иногда мудрость подсказывает им обеспечивать себе некоторые экономические привилегии). Мудрецы эти знают, что Иран отчаянно нуждается в модернизации — без вестернизации — и неизбежно вынужден будет меняться. Они видят, что колесо истории проворачивается, — и даже когда вставляют в него палки, всего лишь притормаживают, но не блокируют движение. Именно за этим сюда и следует ехать: смотреть, куда и как поедет это колесо, что было запрещено вчера — и что уже дозволено сегодня.

Читайте также: Интервью с Павлой Рипинской

 

comments powered by Disqus