The Prime Russian Magazine

Термин «континентализация» я впервые услышал на одной из встреч в узком кругу, которая проходила в уединенной сельской гостинице недалеко от Парижа. Это было в конце мая 2008 года. Генеральные директора ведущих почтовых компаний, на которые приходилась значительная часть грузового трафика глобальной экономики, собрались, чтобы поговорить о будущем глобальной экономики.

В воздухе витала неопределенность. Присутствовавшие были очень обеспокоены. Опыт подсказывал им, что падение объемов грузоперевозок — верный сигнал сгущения туч на экономическом горизонте. Еще немного, и глобальные перевозки совсем прекратятся — такого никто из участников встречи не видел ни разу в своей жизни. Покупательная способность по всему миру резко снизилась, и горы готовой продукции накапливались в складских помещениях, на открытых площадках и в портах. Казалось, что гигантский двигатель глобальной экономики заглох.

Я приехал на эту встречу, организованную International Post Corporation, зонтичной ассоциацией почтовых компаний мира, чтобы выступить с докладом о новом долгосрочном экономическом видении и плане действий Европарламента.

Во время выступления я объяснил, что подобно информации, которая «любит свободу распространения», распределенная возобновляемая энергия «любит свободно перетекать» через национальные границы. Когда миллионы людей генерируют энергию у себя дома, на фабриках и в офисах, делятся этой энергией друг с другом на уровне домов и регионов, каждый становится своего рода узлом в безграничной зеленой электросети, которая расширяется в горизонтальном направлении и охватывает целые континенты. Я подчеркнул, что источники энергии и коммуникационная среда первой и второй промышленных революций привели к появлению национальных рынков и правительств на уровне национальных государств. Источники энергии, коммуникационная среда и инфраструктура третьей промышленной революции, в отличие от этого, распространяются от края до края материков. В условиях зеленой энергетики третьей промышленной революции континенты превращаются в новое игровое поле для экономической жизни, а континентальные политические союзы вроде ЕС становятся новой моделью управления.

Сразу после меня слово взял Петер Баккер, генеральный директор TNT (бывшей национальной голландской почтовой компании, которая была приватизирована и теперь входит в число ведущих логистических компаний мира). К моему удивлению, он оглядел собравшихся и сказал: «Глобализации приходит конец». По его мнению, резкий рост цены на нефть на мировом рынке делает все более проблематичной воздушную перевозку грузов через океаны, а стремление правительств облагать налогом выбросы углекислого газа ведет лишь к повышению стоимости логистики. Экономическое течение, по его словам, меняет направление с глобализации на континентализацию. На взгляд Баккера, развитие коммерции и торговли все более тяготеет к континентальным рынкам. Логистический бизнес, по его словам, уже переключается на континентальный мир.

Если Баккер прав, то переход коммерции и торговли с глобализации на континентализацию в сочетании с распространением логистической инфраструктуры третьей промышленной революции на континентах, происходящим со скоростью распространения беспроводного Интернета, должен ускорить формирование континентальных экономик и политических союзов.

Присутствовавшие на встрече согласились поддержать план ЕС по созданию инфраструктуры третьей промышленной революции. Однако когда они голосовали, я невольно обратил внимание на тишину в зале — каждый пытался осмыслить и представить себе, что нас ждет впереди.

Возвращение к Пангее

Хотя я уже не один год твержу о том, что инфраструктура третьей промышленной революции благоприятствует созданию континентальных рынков, континентальных политических союзов и взаимосвязей между континентами, глубокие последствия этого не были реально видны до недавнего времени. В июне 2009 года я летел ночным рейсом в Дакар. В иллюминаторе мелькали огоньки острова Горе, который когда‑то был одним из крупнейших центров работорговли в Сенегале. Дакар расположен в самой западной точке континентальной Африки, именно поэтому он служил отправным пунктом для транспортировки рабов в Америку.

Несколько дней спустя у меня был назначен на побережье обед с Мустафой Ндиайе, личным советником президента Сенегала Абдулая Вада, где мы должны были обсудить перспективы принятия его страной плана развития экономики третьей промышленной революции, который может служить моделью для остальных стран Западной Африки. Каждый раз, стоило мне поднять глаза, я видел невдалеке от берега остров Горе — постоянное напоминание о страшной дани, которую рабство и колониализм наложили на африканский континент и его народы.

В какой‑то момент разговор перешел на особенности очертаний береговой линии Западной Африки, и я походя заметил, что извилины африканского побережья удивительно точно соответствуют изгибам восточного побережья Южной Америки, словно это две части составной картинки — пазла.

Ученые давно подозревали, что когда‑то на заре истории Земли два континента составляли один материк, который разделился в процессе геологической эволюции. В 1960‑е годы воображение геологов будоражили новые теории о смещении тектонических плит и дрейфе материков. В конечном итоге ученые пришли к мнению, что примерно две сотни миллионов лет назад, в мезозойскую эру, континенты были объединены в огромный материк, который геологи назвали Пангеей. Ученые полагают, что в результате смещения тектонических плит Земли Пангея раскололась на континенты, которые существуют в настоящее время. Теперь, однако, идут разговоры о воссоединении континентов в единый глобальный материк и о возвращении Пангеи. Позвольте мне пояснить эту мысль.

Инфраструктура третьей промышленной революции только начинает распространяться по континентам параллельно с созданием континентальных рынков и континентальных правящих союзов. Европейский союз — первая континентальная экономика и политический союз, который начал переход к третьей промышленной революции. Континентальные союзы в последнее время были созданы в Азии (АСЕАН), в Африке (Африканский союз) и в Южной Америке (Союз южноамериканских наций). В Северной Америке предшественником континентального союза стало Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА). Хотя местные территориальные единицы, регионы и национальные правительства никуда не исчезнут в нашем столетии (а фактически даже укрепятся), континентальные союзы станут наднациональными политическими образованиями, которые будут регулировать объединенные континентальные рынки. Новые континентальные союзы, в свою очередь, уже начинают строить планы по физическому объединению своих территорий и созданию единого географического пространства для ведения глобальной коммерции в XXI веке. Фактически континентализация возвращает нас к единому глобальному континенту — второй Пангее, на этот раз рукотворной.

Европейский союз не так давно заключил с Африканским союзом соглашение о сотрудничестве в сфере создания инфраструктуры третьей промышленной революции, которая в конечном итоге должна объединить два континента. Есть, например, планы по осуществлению многомиллиардного проекта под названием Desertec, предусматривающего прокладку кабелей, по которым электроэнергия, генерируемая на солнечных и ветровых электростанциях в Сахаре, будет поступать в Европу. К 2050 году таким образом предполагается покрывать более 15 % совокупных энергетических потребностей ЕС.

В дополнение к этому Испания и Марокко обсуждают возможность строительства туннеля под Гибралтарским проливом, который свяжет Европу и Африку. Как и туннель под Ла-Маншем, соединяющий Великобританию с континентальной Европой, новый туннель будет служить для перевозки пассажиров и грузов между Европой и Африкой, что позволит объединить два континента и создать единую логистическую сеть.

Прокладка подводных высоковольтных кабелей для обмена зеленой электроэнергией между Европой, Африкой, Азией и Америкой с технической точки зрения намного проще строительства подводных туннелей, и по этой причине у нее больше шансов на реализацию в ближайшем будущем. Строительство туннелей требует значительно больше времени и, по оценкам специалистов в области технической политики, займет более 20 лет.

Тем, кто не верит в возможность соединения континентов, напомню о всеобщем скептицизме, с которым в свое время были встречены идеи строительства Суэцкого и Панамского каналов. Хотя технические проблемы, не говоря о стоимости, рождают сомнения в осуществимости подобных проектов, коммерческие выгоды от их реализации слишком велики, чтобы сбрасывать их со счетов.

Несмотря на то что технические проблемы, связанные с соединением крупнейших континентов мира, выглядят не менее ошеломляюще, коммерческие возможности открываются огромные. С определенностью здесь, конечно, говорить нельзя, однако не исключено, что еще до середины нынешнего столетия инфраструктура третьей промышленной революции воссоединит континенты мира и, таким образом, проложит путь к Пангее.

Подобно тому как Интернет объединил человечество в едином, распределенном, настроенном на сотрудничество виртуальном пространстве, третья промышленная революция объединяет людей в параллельном пангейском политическом пространстве. Как будет выглядеть это политическое пространство? Поскольку инфраструктура третьей промышленной революции, составляющая центральный элемент континентальных рынков и континентальной системы управления, расширяется горизонтально, распределена и построена на сотрудничестве, то и континентальная и глобальная система управления, скорее всего, будет такой же. Идея централизованного мирового правительства была логичной для второй промышленной революции, инфраструктура которой расширялась вертикально, а ее организация была иерархической и централизованной. Однако она совершенно неуместна и несовместима с миром, где энергетическая / коммуникационная инфраструктура имеет узловую, взаимозависимую и горизонтальную структуру. Распространение сетевой коммуникации, энергии и коммерции по планете неизменно приводит к сетевому управлению как на континентальном, так и на глобальном уровне. Создание взаимозависимого межконтинентального пространства для жизни рождает новую пространственную ориентацию. Во все более интегрированном глобальном обществе люди начинают чувствовать себя частью единого планетарного организма.

Первый континентальный союз в мире

Средневековые ученые даже представить себе не могли национальное государство — светскую власть, осуществляющую управление с согласия граждан, а не наместника божьего. В наши дни, несмотря на существование Европейского союза, большинство людей с трудом представляют себя гражданами континентального союза и частью политического образования, простирающегося от океана до океана. Сама мысль о том, что каждый континент может управляться политическим союзом, кажется странной. И все же, если, конечно, не случится что‑нибудь непредвиденное, именно в этом направлении идет общество. Странно наблюдать, как политологи и журналисты рассуждают о новых эволюциях политической власти — G20, G8, G2, BRIC, — но никогда не касаются более фундаментального политического движения в сторону формирования континентальной структуры управления, которое зарождается во всем мире.

Третья промышленная революция влечет за собой появление не только нового поколения политических лидеров с распределенным и нацеленным на сотрудничество образом мышления, но и новых институтов управления, которые также распределены и нацелены на сотрудничество. ЕС — первый континентальный союз. Он родился после двух опустошительных мировых войн, и в его основе лежала идея о том, что традиционная геополитика, в которой суверенные государства преследуют только собственные интересы экономическими и военными средствами, должна уступить, по крайней мере частично, новой континентальной политике сотрудничества государств в целях обеспечения коллективной безопасности и экономических интересов. Хотя национальные интересы никуда не исчезли с появлением Евросоюза, с каждым поколением жители Европы все больше идентифицируют себя как европейцы.

Первоначально объединение европейских стран происходило вокруг совместного использования энергетических ресурсов. Соглашение о создании Европейского объединения угля и стали в 1951 году было детищем Жана Монне, которого большинство европейцев считают отцом ЕС. Монне говорил, что давнему экономическому соперничеству Германии и Франции можно положить конец, если объединить их угольные и сталелитейные производства, особенно в районе вечного источника раздора — промышленного коридора между реками Руром и Сааром. Парижское соглашение об учреждении Европейского объединения угля и стали подписали Франция, Германия, Италия, Бельгия, Нидерланды и Люксембург. В 1957 году Римский договор расширил идею сотрудничества до создания Европейского экономического сообщества.

Со вступлением ЕС во второе пятидесятилетие своего существования энергоресурсы вновь стали центральной проблемой перехода к следующему этапу континентального развития. Хотя ЕС имеет потенциально крупнейший внутренний коммерческий рынок в мире с 500 млн собственных потребителей и еще 500 млн потребителей в ассоциированных странах Средиземноморья и Северной Африки, у него пока нет интегрированного единого рынка.

Третья промышленная революция открывает перспективу создания распределенной континентальной энергетической и коммуникационной инфраструктуры, а вместе с ней и единого экономического пространства, в котором миллиард с лишним жителей региона ЕС смогут эффективно участвовать в коммерции и торговле с низкими выбросами углекислого газа. Это позволит Европе стать крупнейшим интегрированным рынком к 2050 году. Для ЕС формирование такого рынка представляется критически важной незавершенной задачей.

Азиатский союз

Этот процесс уже давно идет в Азии, где десять азиатских стран — Индонезия, Малайзия, Филиппины, Сингапур, Таиланд, Бруней-Даруссалам, Мьянма, Вьетнам, Лаос и Камбоджа — создали Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН). АСЕАН совместно с еще тремя странами — Китаем, Японией и Республикой Корея — образует еще более широкое объединение, получившее название «АСЕАН плюс три». Хотя сообщество АСЕАН быстро продвигается от видения к политической реальности, существует целый ряд открытых вопросов, которые могут подорвать усилия по формированию континентального союза. Первый связан с присутствием Китая. С населением 1,3 млрд человек и экономикой, которая уже затмила Японию как движущую силу Азии, Китай выступает великим незнакомцем на азиатской арене. Останется ли он пассивным наблюдателем в качестве ассоциированного партнера, особенно если АСЕАН превратится в единое политическое сообщество? Этот политический союз 605 млн жителей Юго-Восточной Азии, всего половины населения Китая, станет силой, с которой придется считаться. Если Япония, Республика Корея, Австралия и Филиппины решат изменить свой статус партнеров на статус официальных членов сообщества АСЕАН и, таким образом, повысят экономическое влияние сообщества и увеличат его население почти на 300 млн человек, то это сделает союз сильным соперником Китая в регионе.

Если Индия, еще один быстро растущий азиатский гигант с населением почти 1,2 млрд человек, станет полноправным членом сообщества АСЕАН, то она может подавить остальных членов и стать доминирующей силой в политической игре.

Европейский союз смог добиться успеха в создании единого континентального политического пространства только потому, что ни одно отдельно взятое правительство не могло полностью диктовать условия политического союза. Хотя Германия и представляет собой экономический двигатель и самого влиятельного игрока в союзе, она не подавляет остальных. Территория ЕС кончается на пороге с Россией. Это не означает, что Россия не может справедливо считать себя частью Европы в той же мере, как и частью Азии, и претендовать на включение в Европейский союз. До настоящего времени, однако, она довольствовалась статусом особого партнера, и мало кто полагает, что ситуация изменится в обозримом будущем. Как‑то раз на обеде с Михаилом Горбачевым я завел разговор о членстве в Евросоюзе. По его словам, Россия слишком велика, чтобы вписаться в границы ЕС, и ей лучше поддерживать все более укрепляющиеся партнерские отношения с союзом вплоть до подключения к интегрированной континентальной электроэнергетической, коммуникационной и транспортной сети, то есть до превращения в часть единого рынка, но не единого политического пространства.

То же самое может произойти и в Азии с Китаем и Индией. В силу централизованной административно-командной инфраструктуры правительства у Китая намного меньше шансов, чем у Индии, вписаться в распределенную систему взаимоотношений на основе сотрудничества, которая представляет собой определяющую черту политики континентального союза. Индии с ее значительно более децентрализованной и демократической структурой власти проще установить тесные партнерские связи с союзом АСЕАН или даже стать его членом.

Наконец, есть еще один момент, который не следует упускать из виду при создании континентальных союзов — усиление власти местных образований и регионов, которые больше не сдерживаются национальными границами. Никто не ожидал такого перераспределения политической власти, когда создавался Европейский союз. Единственный реальный спор в то время шел вокруг того, каким должно быть европейское сообщество — в большей мере общим рынком или централизованным федеративным государством. Британцы отдавали предпочтение первому в расчете на сохранение своего национального суверенитета и получение коммерческих преимуществ участия в более широком интегрированном рынке. Французы склонялись к более централизованной архитектуре в расчете на возможность управлять ею или, как минимум, оказывать влияние без чрезмерной потери национального суверенитета. Развитие Европейского союза, однако, пошло совсем по другому пути. В конечном итоге он превратился в нечто намного большее, чем общий рынок, и намного меньшее, чем централизованное федеративное государство. Как показывает опыт ЕС, когда национальные государства объединяются и создают единое политическое сообщество с интегрированными рынками и открытыми границами, коммерческие и политические взаимоотношения становятся горизонтальными и выходят за пределы прежних национальных границ, образуя новую конфигурацию, скорее узловую и распределенную по своему характеру, чем централизованную и вертикальную. Структура управления ЕС больше напоминает сеть нацио­нальных государств, регионов и муниципальных образований, в которой нет единой силы, определяющей направление движения союза, заставляющей всех политических игроков участвовать в совместных усилиях по достижению согласия относительно общих целей.

Континентальный рынок и континентальная структура управления с открытыми границами также позволяют регионам обходить свои национальные правительства и устанавливать собственные коммерческие взаимосвязи с другими регионами, когда соседними, но расположенными за пределами национальных границ, а когда и значительно удаленными от их родной страны. Соседние приграничные регионы стран Евросоюза постоянно расширяют коммерческие партнерские взаимосвязи, которые нередко оказываются более тесными, чем взаимосвязи с собственными национальными правительствами.

Коммуникационная / энергетическая парадигма третьей промышленной революции в силу своего горизонтального характера быстро распространяется на открытых пространствах без границ. Это означает, что, как только сообщество АСЕАН обретет более реальные черты, открытые границы позволят соседним регионам объединяться и совместно развивать инфраструктуру третьей промышленной революции на пяти столпах, во многом подобно распространению беспроводного Интернета, который быстро превратился в огромную паутину, охватывающую все территории.

Если Китай и Индия, подписавшие энергетическую декларацию на острове Себу, откроют свои границы и позволят соседним регионам подключаться и строить совместную инфраструктуру третьей промышленной революции, расширяющая сеть может лишить каждое правительство той полноты суверенной власти над генерированием и распределением энергии, которой они прежде пользовались. Это фундаментально изменит политическую конфигурацию власти по аналогии с тем, что происходит на европейском континенте.

У Китая и Индии может не остаться иного пути, кроме как влиться в континентальный союз, если они хотят соответствовать мировой экономике XXI века. В настоящее время обе страны быстро втягиваются в разработку различных технологий третьей промышленной революции. Китай, например, довольно близок к тому, чтобы отобрать у ЕС давнее лидерство в создании и выводе на рынок некоторых ключевых технологических компонентов. Однако Китай подходит к развитию каждого технологического столпа изолированно, словно это совершенно не связанные вещи. Поэтому, несмотря на быстрое превращение в лидера в сфере технологии использования возобновляемых источников энергии, строительство зданий с нулевыми выбросами углекислого газа и с положительным энергобалансом, разработку водородной и других технологий аккумулирования энергии, создание интеллектуальных энергосетей и выпуск электромобилей и транспортных средств на топливных элементах, он все же не в полной мере понимает социальный эффект объединения всех этих инноваций в единую интерактивную систему. Вместе они требуют горизонтального, открытого и общего континентального политического пространства. Только его наличие дает возможность реализовать, масштабировать и оптимизировать их экономический потенциал. Китай, однако, может прекратить разработку всех тех программных и аппаратных компонентов, которые угрожают его нынешней вертикальной структуре управления. Здесь мы имеем классический пример «противоречия» в том смысле, в котором это понятие используется в марксистской терминологии.

Южноамериканский союз

Союз южноамериканских наций — сравнительно недавнее проявление континентализации. Две более ранних региональных ассоциации — Андское сообщество наций, учрежденное в 1969 году Боливией, Колумбией, Перу, Чили и Эквадором, и Общий рынок стран Южной Америки (МЕРКОСУР), учрежденный в 1991 году Бразилией, Парагваем, Уругваем и Аргентиной, — были ориентированы на создание общего пространства свободной торговли.

В мае 2008 года главы 12 государств Южной Америки решили объединиться и создать Союз южноамериканских наций. Этот союз вобрал в себя два существовавших на тот момент таможенных союза, МЕРКОСУР и Андское сообщество наций. В него, кроме того, вошли еще Гайана, Суринам и Венесуэла. Общая территория союза составляет 17 715 335 кв. км, население — 388 млн человек, а ВВП достигает 4 трлн долларов. Молодой Союз южноамериканских наций имеет общую систему обороны. Его первый генеральный секретарь, бывший президент Аргентины Нестор Киршнер, получил назначение в 2010 году, но вскоре умер. Нынешний генеральный секретарь Мария Эмма Мехия Велес ранее занимала пост министра иностранных дел Колумбии. Страны-члены договорились также о создании южноамериканского парламента, введении единого паспорта, выпуска общей валюты и образовании интегрированного единого рынка к 2014 году.

Договор о создании союза относит энергетический вопрос к числу важнейших и предусматривает строительство континентальной инфраструктуры для совместного использования энергии и электричества. Энергетический совет Южной Америки, созданный в апреле 2007 года 12 странами, официально выступает частью Союза южноамериканских наций и отвечает за выработку стратегии Южной Америки в области энергетики. Совет отдает приоритет освоению имеющихся на континенте в избытке возобновляемых источников энергии, поскольку «они играют важную роль в диверсификации основного энергетического баланса и обеспечении энергетической безопасности, способствуют созданию условий для всеобщего доступа к энергии и сохраняют окружающую среду».

На практике, однако, многие страны Южной Америки не торопятся отказываться от ископаемого топлива. Бразилия, экономический двигатель континента, составляет исключение. В ее энергобалансе 84 % электричества дает возобновляемая гидроэнергетика, а на этанол местного производства приходятся 20 – 25 % каждого литра горючего, потребляемого транспортом. Высокая доля гидроэлектроэнергии и этанола, получаемого из растительного сырья, делает Бразилию одной из самых передовых экономик на основе возобновляемых источников энергии в мире.

Вместе с тем роман Бразилии с возобновляемыми источниками энергии может завершиться. Открытие огромных запасов нефти в глубоководных месторождениях на шельфе в последние годы сделало Бразилию одним из крупнейших мировых производителей нефти — сейчас она находится на 12 месте — и заставило задуматься о будущей энергетической политике, как внутренней, так и международной: куда идти дальше, в сторону третьей промышленной революции или вернуться к старой нефтяной культуре.

Туманно и будущее бразильской гидроэлектроэнергетики. Хотя вода — возобновляемый ресурс, глобальное потепление ведет к кардинальному изменению гидрологического цикла планеты, к более сильным наводнениям и к более продолжительным засухам. Амазонка, основной источник гидроэлектроэнергии, течет в тех местах, которые уже страдают от засух, вызванных изменением климата. В 2001 году страна пережила рекордную засуху, значительно сократившую гидроэлектрическую мощность. В результате в энергетической системе наблюдались кратковременные перебои в электроснабжении и отключения на протяжении целого года.

Более суровые засухи в будущем могут также снизить урожаи сахарного тростника и привести к повышению цены этанола. В то же время в Бразилии нет недостатка в солнечной энергии. Ее, правда, нужно еще поставить себе на службу, но она может восполнить недостаток энергии в периоды падения ее выработки.

Венесуэла — еще одно интересное отклонение от нормы. Страна просто купается в тяжелой нефти, будучи девятым по величине экспортером этого сырья. Уго Чавес использовал доходы от продажи нефти в стратегических целях — на геополитической арене для продвижения своей идеологической программы, а внутри страны для поддержки уникальной разновидности популистского социализма. При нефтяных доходах, составляющих около 30 % совокупного ВВП, можно подумать, что Чавес меньше всех заинтересован в переходе на возобновляемые источники энергии и в третьей промышленной революции. Однако в мире, где неопределенность стала нормой, политическое поведение и политические решения зачастую непредсказуемы.

На дворе было 17 сентября 2006 года. Мы с женой наслаждались нашим традиционным совместным воскресным завтраком. На столе лежала New York Times. Я быстро пролистал ее и остановился на разделе «Идеи и тенденции», где целая полоса была посвящена любимым книгам Уго Чавеса. Автор статьи пытался составить психологический портрет этого деятельного лидера и понять его образ мышления. Я пробежался по списку произведений, которые он постоянно держал под рукой: «Отверженные» Виктора Гюго, «Дон Кихот» Мигеля де Сервантеса, «Где моя страна, чувак?» Майкла Мура, «Поворотный пункт» Фритьофа Капры, «Экономика невинного обмана» Джона Кеннета Гэлбрейта и «Водородная экономика» Джереми Рифкина. Я просмотрел список еще раз. Мы никогда не встречались с Чавесом и даже не переписывались с ним. Затем я проштудировал всю статью в надежде понять, почему Чавес так заинтересовался моей книгой, — как‑никак она была посвящена закату нефтяной эры, источника жизненной силы венесуэльской экономики. Чавес замечает в статье, что мою книгу ему порекомендовал прочитать Фидель Кастро, глава Кубы, и он последовал его совету. (С Фиделем Кастро я тоже никогда не встречался.)

По сообщениям печати, в июле 2006 года во время государственного визита в Иран Уго Чавес выступил с предупреждением и призвал иранскую публику готовиться к совершенно другому энергетическому будущему после заката нефтяной эры. Он сослался на «Водородную экономику» и сказал, что «эта книга опирается на нечто большее, чем гипотеза, — это бесспорный факт <…>, нефть раньше или позже закончится». Для большинства опытных специалистов на Ближнем Востоке американские исследования, предсказывающие глобальный пик производства нефти, не добавляют ничего нового к тому, что они и без того всегда знали. На Ближнем Востоке есть поговорка, смысл которой примерно таков: «Мой дед ездил на верблюде, мой отец ездил на автомобиле, я летаю на самолете, а мой внук будет ездить на верблюде».

Не обязательно. Пустыни Ближнего Востока и Северной Африки получают на квадратный сантиметр больше солнечной энергии, чем любой другой регион в мире, — потенциал солнечной энергетики фактически выше, чем энергетический потенциал нефти, извлекаемой из‑под их песков. В Объединенных Арабских Эмиратах, пятом по величине производителе нефти, уже идет подготовка к постнефтяной эре. Абу-Даби вкладывает миллиарды долларов в строительство нового города посреди пустыни. Он получил название Масдар и представляет собой постуглеродный город, который будет использовать исключительно энергию Солнца, ветра и других возобновляемых источников. Это город третьей промышленной революции, первый из тысяч подобных городов, которые станут узлами распределенных сетей, покрывающих все континенты. Я был там в 2009 году и наблюдал, как инженеры и строители возводят первое здание. Таких сооружений мне прежде видеть не доводилось. Зрелище буквально захватывало дух.

Так к чему же именно призывал Уго Чавес в своем выступлении? Он говорил, что переход к третьей промышленной революции нужно начинать прямо сейчас, а не дожидаться, пока нефтяная труба пересохнет и будет поздно хвататься за голову.

Мне вспомнилось, что Америка, когда‑то ведущая нефтяная держава мира, достигла пика производства нефти в начале 1970‑х годов и с тех пор ее экономика все больше и больше зависит от импорта нефти. Президент Джимми Картер еще за три с лишним десятилетия до Муньоса Леоса из Pemex и президента Венесуэлы Чавеса пытался предупредить американский народ о необходимости поиска альтернативы нефти.

В 1979 году в мрачные дни второго нефтяного кризиса, когда добыча иранской нефти практически прекратилась в результате революции, дефицит топлива вновь привел к появлению длинных очередей на автозаправках по всей территории США, как и во времена первого нефтяного кризиса 1973 года. Американцы возмущались и искали решение проблемы, которая, казалось, была им неподконтрольна. Понимая царившие в стране настроения, президент Картер выступил с самым важным посланием за весь период пребывания его у власти, хотя в то время оно было принято без восторга, да и потом служило предметом насмешек со стороны политических обозревателей.

В Белом доме эту речь назвали «О кризисе доверия», а в популярной прессе ее окрестили «речью о недуге». Читая ее сейчас, более 30 лет спустя, я поражаюсь пророческому характеру послания президента. Картер понимал, что мы становимся все более зависимыми от иностранной нефти и что цена энергоносителей в последующие десятилетия будет только расти. Он сказал, что нефтяной кризис стал кульминацией череды событий, что вот уже четверть века идет разрушение веры американского народа в более светлое завтра — краеугольного камня американской мечты. Покушение на президента Кеннеди, на его брата Роберта Кеннеди и на Мартина Лютера Кинга — младшего, продолжительная, изнурительная война во Вьетнаме, разделившая Америку, рост инфляции и безработицы, снижение уровня заработной платы подрывают американский дух, ведут к «кризису доверия». Длинные очереди на автозаправках и рост стоимости бензина, остальных нефтепродуктов и связанных с ними услуг усугубляют кризис доверия и превращают Америку из нации надежды в нацию отчаяния.

Президент призвал своих братьев-американцев присоединиться к нему в великом походе за энергетическую независимость, вернуть Америку на свой путь и восстановить веру в будущее: «Энергия будет прямым тестом нашей способности сохранять единство как нации, и она может также служить стандартом, на котором мы сосредоточимся. На поле сражения за энергию мы сможем обрести новую веру в нацию и вновь взять в свои руки нашу общую судьбу».

Президент подал пример, установив первые солнечные панели на крыше Белого дома и дровяную печь в его жилой части. Он выдвинул смелые новые инициативы по сокращению зависимости от иностранной нефти наполовину к концу текущего десятилетия, по развертыванию программ энергосбережения и поиска альтернативных источников топлива. Картер предложил законопроект по созданию «банка солнечной энергетики», который должен помочь США «достичь критически важной цели — удовлетворения 20 % нашей потребности в энергии за счет солнечной энергетики к 2000 году». Он обратился к американцам с просьбой снизить температуру в регуляторах отопления, объединяться для совместной эксплуатации автомобилей и пользоваться общественным транспортом. И, наконец, он потребовал создать энергетический совет, аналогичный Управлению военного производства, которое во время Второй мировой войны осуществляло надзор за мобилизацией страны, с целью обеспечения победы в войне за энергетическую независимость.

Когда цена нефти на мировом рынке пошла вниз, американское деловое сообщество и общество потеряли интерес к великому походу за энергетическую независимость. Преемник Картера президент Рональд Рейган убрал солнечные панели с крыши Белого дома и демонтировал дровяную печь в его жилой части. Америка вернулась в привычную колею — к приобретению все более прожорливых автомобилей и потреблению все больших количеств энергии, необходимой для обеспечения расточительного, потребительского образа жизни.

От геополитики
к биосферной политике

Эра континентализации постепенно трансформирует характер международных отношений и заставляет переходить от геополитики к биосферной политике. Как уже говорилось, биосферная оболочка — это пространство от океанского дна до космоса, на котором существует все живое на Земле и происходят геохимические процессы, поддерживающие жизнь на планете.

Произошедшее в последнее время изменение научных представлений о функционировании земной биосферы привело к тому, что мы, без преувеличения, заново открыли для себя планету, на которой живем. Представители самых разных научных дисциплин — физики, химии, биологии, экологии, геологии и метеорологии — начинают думать о биосфере как о живом организме, в котором потоки химических веществ и биологические системы непрерывно взаимодействуют друг с другом в сложных циклах обратной связи, обеспечивающих существование жизни в этом крошечном оазисе Вселенной.

Это изменение научных представлений о Земле настолько значительно по своим последствиям, что его можно поставить в один ряд с изменением взглядов в новой истории, когда ученые отказались от Авраамова описания Земли как творения Божия и стали считать ее частью Солнца, выброшенной в космическое пространство, где она остыла за миллиарды лет и стала источником ресурсов для эволюционного развития жизни. В процессе эволюции — по крайней мере в соответствии с распространенным ошибочным толкованием теории Дарвина — развернулась ожесточенная конкуренция за земные ресурсы, и все живое втянулось в беспощадную борьбу за доминирование и воспроизводство.

На позицию социального дарвинизма, рассматривающего природу как поле битвы, где каждое существо борется с остальными за захват как можно большей доли земных ресурсов для себя и своего потомства, встали и нации, поведение которых на протяжении большей части истории имело форму геополитики. Они развязывали войны и постоянно перекраивали политические границы, чтобы обеспечить доступ к элитному ископаемому топливу — как, впрочем, и к другим ценным ресурсам — жизненно важному источнику энергии первой и второй промышленных революций.

В соответствии с новым взглядом наука представляет эволюцию жизни и эволюцию геохимии планеты как взаимный созидательный процесс, в котором одно адаптируется к другому, обеспечивая продолжение жизни в биосферной оболочке Земли. Экологи утверждают, что синергетическое и симбиотическое взаимодействия внутри видов и между ними не в меньшей мере, чем конкуренция и агрессивные побуждения, обеспечивают выживание каждого организма.

Изменение энергетического режима, переход от элитного ископаемого топлива к распределенным возобновляемым источникам энергии меняет само понятие международных отношений и смещает его в сторону экологического мышления. Поскольку возобновляемые источники энергии третьей промышленной революции имеются в избытке, встречаются повсеместно, легко поддаются коллективному использованию, но требуют совместного ответственного отношения к экосистемам Земли, вероятность враждебности и войн за доступ снижается, а вероятность глобального сотрудничества повышается. В новую эру выживание зависит от соперничества в меньшей мере, чем от сотрудничества, и связано с поиском независимости в меньшей мере, чем со стремлением к вовлеченности.

Биосферная политика ведет к тектоническому изменению политического ландшафта. Мы начинаем расширять свое видение и мыслить как граждане мира в общей биосфере. Глобальные сети по правам человека, глобальные сети здравоохранения, глобальные сети помощи пострадавшим от катастроф, глобальное хранилище генетических материалов, глобальные банки продовольствия, глобальные информационные сети, глобальные природоохранные сети, глобальные сети по защите животных — это очевидные признаки исторического перехода от традиционной геополитики к биосферной политике.

Когда люди начнут делиться зеленой энергией в континентальных экосистемах, осуществлять коммерческую деятельность и торговлю в интегрированных континентальных экономиках и считать себя гражданами континентальных политических союзов, чувство принадлежности к более широкой общности, скорее всего, приведет к постепенному переключению пространственной ориентации с геополитики на более всеобъемлющую биосферную политику.

Если вам трудно представить себе изменение подобного рода, то подумайте, насколько абсурдной должна была казаться феодалу, его вассалам и крепостным возможность появления свободных наемных работников, продающих свою рабочую силу на национальных рынках, независимых в политической сфере и связанных вместе набором общепринятых прав и свобод и чувством лояльности к государству.

С той поры, когда я слушал вводный курс классической экономической теории в Школе бизнеса Уортона в Пенсильванском университете, минуло почти 50 лет. Я был свидетелем трансформации экономических механизмов в последующие полвека — по большей части она так и не нашла отражения в стандартных учебниках по экономике. Когда‑то бесспорная ценность неограниченного экономического роста уступила место идее устойчивого экономического развития. Традиционный вертикальный централизованный подход к организации экономической деятельности, характерный для опиравшихся на ископаемое топливо первой и второй промышленных революций, вытесняется новой распределенной организационной моделью на основе сотрудничества, присущей третьей промышленной революции. Свято чтимый характер товарного обмена на рынках был частично изменен коллективным доступом к коммерческим услугам в открытых сетях. Национальные рынки и управление, осуществляемое национальными государствами, когда‑то открывавшие большое пространство для всех видов экономической деятельности, уступают место континентальным рынкам и континентальным правительствам. В результате экономика в том виде, в каком ее преподают сегодня, не в состоянии объяснить прошлого, понять настоящее и предсказать будущее.

Хотя термин «изменение парадигмы» заездили в последнее время, на мой взгляд, когда речь идет об экономической теории, можно утверждать, что он вполне уместен. Представления наших детей об экономической теории и определяющих допущениях экономической практики будут настолько же отличаться от наших представлений, насколько идеи нынешних рыночных теоретиков отличаются от философии «справедливой цены», преобладавшей в коммерции и торговле в конце средних веков.

Биохимик Джозеф Хендерсон как‑то заметил: «Наука больше обязана паровому двигателю, чем паровой двигатель науке». Иными словами, наши абстрактные представления нередко оказываются не более чем объяснениями того, что нам уже известно из сферы техники. Можно взглянуть на то, что было полвека назад, и сказать это же самое о технологиях третьей промышленной революции и новой экономической теории, которая, скорее всего, будет сопровождать их.

comments powered by Disqus