The Prime Russian Magazine

Евгений Велтистов был шестидесятником. Родился в 1934 году. Работал в «Огоньке». Писал о науке, много общался с учеными, знавал академиков, разбирался в кибернетике. Организовал для Станислава Лема поездку в Дубну — посмотреть на ядерный реактор. Дружил с культовым учителем математики Исааком Танатаром, ставшим прототипом учителя Таратара в «Электронике». Писал, конечно, не только о науке. Например, брал интервью у начальника полиции Нью-Йорка. В одном из своих условно «взрослых» (условно, потому что по нынешним меркам он писал в жанре young adult) произведений, полуфантастическом триллере «Ноктюрн пустоты» (1982), Велтистов рисует что‑то вроде своего альтер эго в капиталистическом мире — неподкупного тележурналиста, ведущего героические репортажи с мест природных катастроф, оказывающихся в итоге рукотворными. В романах Велтистова с их пространными отступлениями всегда чувствуется сильное популяризаторское начало. В «Ноктюрне пустоты» эта его страсть проявляется, например, в перескоках из Токио в Италию, из Италии в Нью-Йорк и т. д. с обязательным воспроизведением стереотипов передачи «Международная панорама».

1

Этой стороне «Электроника», книги и фильма, посвящено увлекательное исследование И. Кукулина «Четвертый закон робототехники: „Приключения Электроника“ и формирование „поколения 1990‑х“», опубликованное в сборнике издательства НЛО «Веселые человечки. Культурные герои советского детства» (2008). Там же можно почерпнуть много интересных фактов о Велтистове и создании телесериала.

Произведения Велтистова действительно отчетливо идеологические. Он работал не только в «Огоньке», но позднее стал инструктором ЦК КПСС, работал в отделе пропаганды на радио и телевидении. Хотя, по всей видимости, придерживался либеральных взглядов. Говорили, что он был любимцем главного цековского либерала тех времен, «отца перестройки» Александра Николаевича Яковлева. В цикле повестей об Электронике, например, очевидно увлечение новаторской педагогикой: с одной стороны, идея физико-математических спецшкол как кузницы будущей либеральной технократической элиты, с другой, вера в автономию детей, которые «сами решат все проблемы, если их оставить в покое», как говорит учитель Таратар. 1

Примерно о том же и фантастическая повесть Велтистова «Глоток солнца» (1967). Ее герой программист Март Снегов не ребенок, но молодой человек семнадцати лет, однако даже двадцатитрехлетние его товарищи кажутся ему стариками. Март Снегов живет в 2066 году в весьма развитой цивилизации, которая осваивает Марс, использует для межпланетных перелетов гравитационные волны Земли, строит города на дне океана. При этом компьютеры в ней остаются огромными машинами, занимающими всю комнату, а программист — человеком, механически вводящим в машину данные. Даже самые выдающиеся физики пишут свои математические выкладки на бумаге. При всей продвинутости персональный компьютер оказывается тем, что помыслить невозможно. Порчу на цивилизацию наводит инопланетный корабль в виде огромного серебряного шара. Он может на время парализовать жизнь в том или ином месте, нарушить работу техники и наполнить жителей забытым чувством страха. В итоге выясняется, что корабль сбился с пути и сломался, вступив в контакт с ученым с самой Земли, зациклившимся на создании биороботов. Инопланетный шар, введенный в заблуждение безумным профессором, решает, что всех землян нужно «исправить» так, чтобы они стали роботами, то есть лишились человеческих свойств и эмоций. Но юный Март Снегов предотвращает катастрофу. Дискурс физиков с лихвой разбавлен в романе гипертрофированным лиризмом.

Евгений Велтистов написал немало, но все равно останется для нас создателем Электроника. При этом придумал он, по сути дела, двух разных персонажей: одного в цикле детских повестей, первая из которых, «Электроник — мальчик из чемодана», вышла в 1964 году, второго — для телесериала «Приключения Электроника», к которому он писал сценарий и который стал отражением позднего застоя в СССР.

Повести: медиаархеология

Электроник — не просто мальчик из чемодана, но прежде всего мальчик со штепселем. Именно штепсель и курточку замечает в кустах Сыроежкин при их первой встрече. Электронику нужно постоянно подзаряжаться, поэтому Сыроежкин, спрятав Электроника в своей комнате, вынужден отключать на ночь холодильник, чтобы воспользоваться трансформатором тока. Да и от профессора Электроник сбежал не потому, что мечтал стать человеком, а потому, что тот воткнул его в розетку с неправильным напряжением, 220В вместо положенных 120 (что наводит на мысль о том, что Электроник был сделан на экспорт: напряжение у него, как у американских приборов). Устроен Электроник тоже любопытно: он — «слоеный пирог», то есть получен наслоением микросхем одна на другую. Штепсель — это метка, разрыв между роботом и человеком, которую из телефильма убрали. Мы помним, как в фильме Урри ищет у Электроника кнопку, которая выводит на проблему управления и поиска уязвимости. Штепсель — это спрямление проблематики различения человека и машины в социалистическом ключе, хотя Велтистову она очевидно была хорошо знакома: в «Мальчике из чемодана» описывается тест Тьюринга.

Во второй повести об Электронике, «Рэсси — неуловимый друг» (1971), появляется еще один робот, которого сделал сам Электроник (проблема машины, порождающей машину, писателю тоже знакома). Собственно, в повестях об Электронике неясно, кто круче и важнее — он или Рэсси. Порой «Редчайшая электронная собака, страус и так далее», как расшифровывается ее имя, своими фантастическими способностями оттесняет Электроника на второй план. Разница между Электроником и Рэсси — это разница между роботом, унаследовавшим всю проблематику роботов от Азимова до «Бегущего по лезвию бритвы», и роботом как гаджетом. Рэсси — универсальный гаджет, потому что она превращается. Она только выглядит как лохматый черный терьер, у нее лишь интерфейс собаки, при этом она может выпускать из себя прозрачные крылья, как у насекомых, или раздуваться и округляться, превращаясь в китенка, чтобы плавать по дну океана. Раз гаджет, значит можно сделать другую Рэсси, если с этой что‑то случилось (в романе ее захватили противник профессора Громова капиталист-изобретатель фон Круг и его подручный Урри). Это решение предлагает Электроник, но Сыроежкина и его друзей массовое производство обезличенных гаджетов не устраивает. Для них Рэсси — уникальное существо, друг.

Сам Электроник в романе тоже не столько андроид, сколько гаджет или даже, шире, техника как таковая. Его эволюция на протяжении четырех повестей моделирует историю техники. В «Победителе невозможного» (1975) сообщается, что у него глаз-фотоаппарат. Сначала он собирает внутри себя телевизор, потом, все так же внутри себя, собирает радиотелефон, фактически смартфон, по которому дети могут получать нужную информацию и на который могут также позвонить их родители. Постепенно Электроник становится чем‑то вроде «Википедии», в которую можно обратиться с самыми разными запросами — о погоде на Марсе, модели психики человека, нотах «Прометея» Скрябина, составе красок Леонардо да Винчи или методах лечения кота от насморка (все примеры взяты из теста повести). Принтером Электроник тоже работает — распечатывает запрошенную информацию на машинке или, еще лучше, на фотобумаге, удалившись в темную комнату (затратные технологии, но для СССР это неважно).

Электроник в книге, в отличие от Электроника в телефильме, не строит иллюзий относительно своей человечности и не претендует на человеческие способности. Он умеет играть на пианино, но что‑то «нечеловеческое». Рисует не лыжников на склоне, а формулы их движения. Он, как и положено машине, склонен к модернизму, а не к мимесису. Он любит стихи, потому что «в каждой строчке полтора бита информации» и их читать полезно. Электроник в книге озабочен информацией и способами ее получения, тогда как Электроник в фильме об информации не задумывается вовсе. Один из первых провалов совершенного Электроника в книге — обмен. Сыроежкин, стремясь доставить удовольствие новому другу, посылает его обменять редкие марки, монеты и фонарик, но Электроник приносит обратно какую‑то ерунду вроде коробка с горелыми спичками. Он в состоянии только механически соблюсти принцип обмена шести одних предметов на шесть других, в остальном они для него равноценны. У роботов не ладится с обменом. Предшественник Электроника, деревянный робот Буратино, от которого «курточка» и сходство профессора Громова с папой Карло, тоже сразу же включался в финансовую спекуляцию с лисой Алисой и котом Базилио, и они его мгновенно облапошивали.

Электроник в книге самодостаточен, потому что там у него все в порядке с телеологией. В начале подчеркивается, что он робот, находящийся в процессе самообучения, он продолжает читать, совершенствуется в математике. Он становится чем‑то вроде обучающего компьютера, иногда подменяющего учителя математики Таратара. С другой стороны, он существует в мире глобальных проектов — освоение космоса, решение проблемы исчерпания ресурсов Земли, создание искусственного белка, поиски новых источников энергии и т. д. Чем дальше, тем больше Электроник похож на компьютер, а не на робота. Даже их зеркальное сходство с Сыроежкиным исчезает в силу того, что человек растет, а Электроник не меняется. И озабочен он не тем, как стать человеком, а тем, как не устареть в качестве машины. Например, ему очень хочется быть как компьютер Deep Blue, то есть стать чемпионом по шахматам, но информации в одной шахматной партии якобы столько, что мощностей Электроника на ее обработку не хватает. «Победить невозможное» — выиграть сеанс одновременной игры с шестью гроссмейстерами с одной ничьей. Ничья — изящный штрих, указывающий на то, что машина даже может чуть‑чуть ошибиться.

Электроник в повестях не уникален. Компьютеров множество, у них разные специализации. Фигурируют даже «папа» и «мама» Электроника, огромные громоздкие машины, которые его рассчитали и с которыми он чувствует некоторое сродство «в схемах». В действительности такое образование у Электроника «семьи» ведет не к очеловечиванию, а к инфантильной антропоморфизации техники, которая подразумевает, что никакая человечность, да и вообще конкуренция с человеком невозможны. Ведь антропоморфизируют животных или машины. В последней повести, «Новые приключения Электроника» (1989), написанной Велтистовым уже после телефильма, профессор Громов сделал Электронику подружку — Электроничку, расширив его семью и отразив вписанные в советскую культуру феминистские требования. Но самое интересное в этой повести — то, что писатель предугадал эволюцию функций компьютера. Электронику, ставшему селебрити после выхода фильма, приходят тысячи писем, в которых дети не только объясняются в любви, но и жалуются на одиночество. И в какой‑то момент он начинает сводить одних корреспондентов с другими, как ему кажется, подходящими тем по характеру и интересам, то есть превращается в буквальном смысле в сайт знакомств или в узел социальной сети.

Однако в «Победителе невозможного», более сложной и интересной части франшизы, чем постсериальный сиквел, тема устаревания Электроника сочетается с мотивом заката педагогического проекта. Еще одно важное отличие повестей от фильма в том, что Сыроежкин и его друзья учатся не в простой, а в кибернетической школе, в которой, конечно, угадывается физико-математическая, поэтому там не только Сыроежкин увлекается решением уравнений, но даже Макар Гусев заочно спорит с Кеплером. В «Победителе невозможного» детская гениальность принимает угрожающие размеры. Корольков доказал теорему Ферма (и сжег доказательство, не получив признания). Смирнов вывел искусственную мини-корову в кастрюле (и она стала неконтролируемо расти). Сыроежкин создал вечный двигатель (лампочка перегорела, но брошенный двигатель все работал). Майя Светлова сплела антигравитационный коврик (и он улетел в космос). Гусев построил бочку сверхсилы, усиливающую биотоки в сто раз (и чуть не разнес хоккейный стадион). Неудивительно, что Таратар вынужден в итоге наложить запрет на дальнейшие изобретения. Восьмой «Б» все больше превращается в компанию околонаучных фриков, в НИИЧАВО из «Понедельник начинается в субботу» Стругацких, а стиль Велтистова приобретает сатирические обертоны. Научно-техническая революция стремительно теряет свой заряд. И здесь мы подходим к телефильму.

 

Телефильм: грезят ли андроиды о собаках?

«Приключения Электроника» (1980) — противоположность другому главному фантастическому советскому сериалу «Гостья из будущего». Последний присваивал будущее и потому оказался в прошлом: представленное в нем будущее устарело. А восприятие сериала «Приключения Электроника», действие которого происходило строго в настоящем, постоянно сдвигается: сам сериал — сдвиг по отношению к книге, восприятие «Электроника» как протоперестроечного текста — сдвиг по отношению к чисто позднесоветскому его прочтению. Электроник как проекция Сыроежкина оказывается той программой, в которой будущее Сыроежкина уже выполнено: он тот, кем мог бы стать Сыроежкин. Сыроежкин как будто бы прочел роман о себе и понял, что преспокойно может быть лентяем и раздолбаем. В телефильме романтика физматшколы, альтернативной педагогики, детей-гениев легко отвалилась, как будто была лишь тонкой пленкой, и остались «аутентичные» отношения: мечтательный лентяй и прожектер Сыроежкин, туповатый хулиган Гусев, ябеда Кукушкина, школьная королева Майя Светлова…

Почему сюжет про робота, который хочет стать человеком, архетипический? Очень часто это социальный вопрос: робот — это работник, значит, пролетарий, угнетенный класс, и тогда желание стать человеком — это желание социального лифта. Электроник — социалистический робот, его никто не угнетает. Возможно ли угнетение роботов при советском, тем более позднесоветском строе, в котором отсутствует угнетение?

Предназначение Электроника с самого начала неясно. Он — не какой‑то секретный военный робот с «почтового ящика». Электроник не может быть терминатором. поскольку у него нет противника. Телефильм не может помыслить врага. Гангстеры — внутренний враг для Другого, а не для советского строя. Терминатор должен сражаться со злом, а зла в этой системе нет. Побеждать он должен спортивно, а не реально. Спортивная победа — единственно мыслимый горизонт победы в этой системе. Зла нет, а побеждать надо. И победа, и сверхсила размениваются в таком случае на массу небольших достижений. У Электроника в телефильме домашние способности: он хорошо гладит брюки, поет голосом Шаляпина или Робертино Лоретти. Профессор Громов как будто бы делал его для конкретных бытовых нужд, в том числе как игрушку для себя — для шахмат, а потом решил, что он может все. Еще одно словечко из тех времен — «рационализация», безумный советский бриколаж изобретений, которым невозможно найти применение. Электроник родился в рамках рационализации. По способностям наилучшее применение он может найти в «Службе добрых услуг фирмы Заря». Ситрруация действительно напоминает десакрализованные чудеса в советском фэнтези «Чародеи» (1982), снятом по повести «Понедельник начинается в субботу» Стругацких, где они существуют тоже исключительно для мелких бытовых нужд. Что интересно, «Чародеев» снимал Константин Бромберг, режиссер «Приключений Электроника».

В советской действительности Электроник — техника, погруженная в аффекты, в коллективную заботу. Это бестолковая, неутилитарная забота. Электроника селят в гараж, потому что, как объясняет Сыроежкин, «Мы сделали гараж, а машины у нас пока нет». Советский автопром: машину нужно лелеять, а если она не может ездить, тем более. Советскому человеку не нужна техника как контроль (претензии на мировое господство забыты) или как смещение границ (их надо не смещать, а удерживать). Техника нужна, чтобы была.

Для главаря бандитов Стампа (Владимир Басов) Электроник — универсальная отмычка. Гангстеры инструментализируют советского робота, к которому в советской действительности относились гуманно, то есть не могли придумать ему никакого применения. Хотя, возможно, относиться к роботу как к инструменту — это и есть человеческое к нему отношение. В повести «Рэсси — неуловимый друг» фон Круг инструментализировал Рэсси, которую ему удалось похитить и «хакнуть»: заставлял ее нырять за затонувшими сокровищами на океанское дно. Кнопка, которую силятся найти бандиты, не отключает, но позволяет мгновенно инструментализировать Электроника. Урри говорит: «Да нет у них кнопок», как будто там, в СССР, все роботы. Кнопок нет — утилизации не поддаются. Мальчик из чемодана, но без кнопки: ядерный чемоданчик, но кнопки нет, оторвали кнопку.

В упомянутой повести о Рэсси, кстати, Велтистов, который был не чужд озабоченности экологическими проблемами, усиленно вводит тему защиты животных. Фон Круг хочет сделать роботов из животных, вживив им электронный чип, чтобы управлять их поведением одной кнопкой и реализовывать с их помощью крупномасштабные проекты, например по изменению климата. Робот Электроник при помощи изготовленного им робота-гаджета Рэсси борется за то, чтобы животные оставались животными. При этом Электроник становится в своем роде царем зверей — как Маугли, но не потому, что у него есть универсальная кнопка управления, а потому, что он знает универсальный код каждого животного — язык и сигналы. Никаких эмоций по отношению к животным он в книге не испытывает. В телефильме у Электроника влюбленное отношение к собакам: он о них читал, они в некотором роде его фантазм. Красавица-спортсменка Майя, за которой ударяет Сыроежкин, на Электроника впечатления не производит. Другое дело — собаки. В то же время они вызывают у робота некоторую настороженность. Возможно, первое очеловечивание Электроника происходит при столкновении с анимальностью. Андроиды определенно грезят о собаках.

Электроник позволяет Сыроежкину стать фланером, хотя фланерство небезопасно — могут повстречаться хулиганы. Город фланера в некотором роде десоциализирован, как Париж в «Париж уснул» Рене Клера. Из фланера Сыроежкин довольно быстро превращается в бомжа, когда отец меняет замок на его гараже-лофте. При этом Электронику дается реальный шанс «делать что захочешь», как он и требовал в кабинете профессора Громова перед тем, как сбежать. Но проблема в том, что ему ничего не нужно. Как жить своей жизнью, если тебе ничего не надо, кроме какой‑то абстракции — «быть человеком»? Электроник — робот, воплощающий идеал взрослых, мальчик с правильной по взрослым понятиям программой, настолько совершенный, что понимает, что на самом деле заложенная в него программа неправильная, и хочет ее подкорректировать. А Сыроежкин — воплощение чистого гедонизма. Чем дальше по сюжету, тем больше этот гедонизм выделяется в исключение и тем больше консолидируется школьная социальность, из которой Сыроежкин оказывается исключен. Характерно, что исключается не двоечник, а троечник. Двоечник — род антигероя, интегрированного в социальный порядок. Настоящий уклонист-саботажник — именно троечник. Но уклонение легло на Сыроежкина слишком тяжелым бременем.

С возвращением Сыроежкина на «свое место» Электроник почти что сдан в утиль. Встает вопрос о том, куда, собственно, его девать. Профессору он не нужен, поскольку тот и сам не очень понимал, для чего его сделал. Поэтому профессор Громов решает «подарить Электроника школе»: само выражение «подарить» предполагает, что, несмотря на все сюжетные перипетии, в субъективации и распоряжении собой роботу в конечном итоге отказано. Что принято дарить школе? Компьютер или каких‑нибудь животных в живой уголок. Кроме того, отдать школе — это значит отдать детям, а не учителям. А детям дарят игрушки. Поэтому робот и находит временное пристанище и работу в игрушечном магазине. Подобно тому как происходит индустриальная революция, когда машины начинают производить другие машины, в данном случае одна игрушка производит другие игрушки. В эпоху позднего социализма роботы не могут вкалывать, поскольку никто не вкалывает. Никаких глобальных технологических проектов уже нет. «Они делают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем», как гласит анекдот. Все делают вид, и никакое вкалывание уже не требуется. Нельзя делегировать вкалывание, но, не делегировав его, нельзя и (безнаказанно) предаться гедонизму.

comments powered by Disqus