The Prime Russian Magazine

Евангелие неотделимо от повествований о чудесах. Прямо упоминаются в Евангелии свыше тридцати чудес, хотя вообще при земной жизни Христа их было гораздо больше. Чудеса вызывали особое сопротивление самонадеянного просвещенного ума, диктующего свои законы новому времени. Упиваясь недавно или даже только что открытыми законами природы, просветители доказывают невозможность, а главное, ненужность чудес.

В 1835 г. выходит в двух томах труд немецкого младогегельянца Давида Штрауса «Жизнь Иисуса, критически обработанная». Философ признает существование Иисуса и существование Бога, но, поскольку законы природы раз навсегда установлены Богом, допускать возможность чудес, выходящих за пределы этих законов, было бы не только ошибкой, но и кощунством.

Давид Штраус

1808-1874

Немецкий философ младогегельянец, знаменитый тем, что одним из первых предложил рассматривать события, описанные в Евангелии, не как исторические, а как мифологические, порожденные духовной субстанции эпохи. Проповедовал пантеизм — религию, в которой делается акцент на зависимости человека от мировой закономерности.

В 1863 г. блестящий французский востоковед, семитолог Эрнест Ренан выпускает свою книгу «Жизнь Иисуса». Великолепный стилист, настоящий художник французской прозы, Ренан был достойным современником Флобера и братьев Гонкуров. Его литературным даром восхищались Д. С. Мережковский и Ромен Роллан. Книга Ренана приобрела колоссальную популярность в тогдашнем читающем мире. Ренан доказывает, что учение Христа распространялось благодаря Его прекрасной обаятельной личности, а чудеса Ему приписывались лишь по традиции, по инерции, потому что так полагается вероучителю. Лев Толстой назвал Ренана слащавым болтуном, но сам утверждал об Иисусе нечто подобное. Для Льва Толстого Иисус — исключительно учитель нравственности, распятый за свое учение. Иисус пожертвовал собой ради истины, и Его подвиг утратил бы свое значение, если бы произошло чудо и Он воскрес, не говоря уже о других чудесах.

Эрнест Ренан

1823-1892

Крайне популярный в Европе и России французский писатель, автор книги «Жизнь Иисуса» — первой, по сути, биографии — в современном понимании жанра — Иисуса Христа, который описывался не как божественное существо, а как реально существовавший человек.

Данте говорит, что, если бы мир обратился в христианство без чудес, это одно было бы таким чудом, что остальные чудеса составили бы разве его сотую часть (Рай, XXIV, 106 – 108).

Данте затрагивает самую суть проблемы. У Ренана непонятно, почему этот обаятельный иудейский вероучитель, обращающийся к своим единоплеменникам и единоверцам, вдруг создает мировую религию, исповедуемую другими народами. А у Толстого христианство как мировая религия оказывается чуть ли не отступничеством от Христа, потому Толстой и отпадает от православия. И в XX веке есть произведение, вписывающееся в эту линию Иисуса без Христа и очаровывающее этим своих читателей-почитателей шестидесятников.

У Булгакова в самом начале романа «Мастер и Маргарита» идеологически подкованный редактор Берлиоз ставит перед поэтом Иваном Бездомным невероятную задачу: написать поэму, главным героем которой был бы тот, кого нет, а именно Иисус Христос. Иван Бездомный торопится выполнить заказ, очертив Иисуса «очень черными красками» в духе тогдашней антирелигиозной пропаганды, но и у него выходит, что Иисус Христос все‑таки существовал. Как ни странно, заказ Берлиоза выполняет именно трагический герой романа Мастер (не потому ли трагический?). Иешуа — это и есть Иисус, которого не могло быть. Если бы вместо Иисуса Христа был булгаковский Иешуа, не было бы христианства как мировой религии, не было бы христианской культуры, без которой не было бы самого Булгакова с его романом. В отношении Ивана Бездомного и Мастера сбываются слова Евангелия: «Если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святого, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем» (Матф., 12, 32). Потому‑то Мастер и заслужил не свет, а покой, весьма напоминающий первый круг ада, согласно тому же Данте.

При этом, якобы очищенное от чудес, христианство выветривается, выхолащивается, и, в конце концов, от него мало что остается. Отсюда кризис западного христианства, приводящий его на грань полного исчезновения. И при этом никто не задумывается о том, что экономический кризис, разрушающий экономическую систему Евросоюза, как‑то связан с кризисом христианства, образующего духовную основу Европы: христианство, или Европа, как сказал в свое время Новалис. Так христианство без чудес ведет к Европе без христианства или к Европе без Европы.

Но видеть в христианстве лишь культ чуда — глубокое заблуждение. Христос прямо предостерегает от подобного культа и вообще творит чудеса с неохотой, чуть ли не под давлением, если такое слово уместно, когда речь идет о Сыне Божием. В самом начале Своего земного пути Христос резко отклоняет предложение дьявола совершить чудо, к чему, собственно, и сводится искушение, точнее, все три искушения страшного и умного духа, как называет его великий инквизитор в романе Достоевского «Братья Карамазовы»: «А между тем, если было когда‑нибудь на земле совершено настоящее громовое чудо, то это в тот день, в день этих трех искушений. Именно в появлении этих трех вопросов и заключалось чудо». Сперва дьявол предлагает Христу превратить камни в хлебы, потом предлагает броситься с крыла храма вниз, чтобы Сына Божьего понесли на руках ангелы, и наконец, требует, чтобы Христос поклонился ему, князю мира сего, и он отдаст ему все царства мира. К этим трем искушениям, действительно, сводится мировая история. Тоталитарные режимы предлагали превратить камни в хлебы за безусловное повиновение, соблазняли полетами при технических достижениях (иногда осуществимых, но в конечном счете гибельных) и при этом требовали поклонения себе, прельщая действительной или мнимой, но всегда беззаконной властью. Чудом была не формулировка этих искушений, но ответы Христа: «Не хлебом единым жив человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих; не искушай Господа Бога твоего и поклоняйся одному только Богу» (Матф., 4, 1 – 10).

Так величайшим чудом оказался отказ от соблазна сотворить чудо. И все же Христос творил чудеса, но уже первое Свое чудо Он сотворил потому, что на этом чуде настояла Богоматерь. Иисус и Мария были приглашены на свадьбу в Кане Галилейской. Очевидно, свадьбу праздновали бедные люди, и на свадьбе не хватило вина. Мария обратила на это внимание Своего Сына, сказав Ему: «Вина нет у них». Ответ Иисуса удивляет своей резкостью: «Что Мне и Тебе, жено (женщина)? Еще не пришел час Мой». Неподготовленный читатель может задаться вопросом, отчего такая резкость и причем здесь час, который еще не пришел. Но Мария как будто не придает значения такой резкости. Как говорит Евангелие, Она давно уже слагала в Своем сердце то, что говорили Ей о Сыне (Лука, 2, 19, 51). В то же время Она помнит, что Иисус всегда был в повиновении у Своих родителей (Лука, 2, 51). И она говорит уже не Ему, а служителям на свадьбе: «Что скажет Он вам, то сделайте». Иисус велит служителям наполнить сосуды водой, и, когда распорядитель свадьбы пробует, что в сосуде, оказывается, это вино, да еще такое, что распорядитель говорит жениху: «Всякий человек подает сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее, а ты хорошее вино сберег доселе» (Иоанн, 2, 1 – 10). При этом служители‑то знали, что наполняют сосуды водой. Произошедшее настолько не вяжется с общепринятыми представлениями, что современный читатель склонен увидеть в этом разве что некую аллегорию, притом опять‑таки в нынешнем смысле слова, ибо в традиционном смысле аллегория означает именно то, во что мы веруем, то есть высшую реальность, а что и чудо, как не это: «Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог» (Борис Пастернак). Стих свидетельствует о чуде точнее, чем презренная проза повседневной речи, но евангельский стих требует некоторых толкований. Движимая милосердным состраданием к бедным, празднующим свадьбу, Мария не думает о том, что толкает Своего Сына к часу, когда Он в кровавом поту скажет: «Да минует Меня чаша сия» (Матф., 26, 39). Путь к этому часу начинается чудом, которое Она заставляет Его совершить. А не совершить его Он, Всемогущий, не может, ибо Она верит и не сомневается в том, что Он его совершит.

Вот важнейший аспект чуда: оно совершается, когда веришь в то, что оно произойдет. У веры тоже есть своя особенность. Вера — лишь тогда вера, когда веруешь в то, что истинно («Вера» и verum, истинный — слова одного происхождения). Ложь не становится истиной от того, что в ложь верят. Вера в ложь — это не вера, а заблуждение. Неверно высказывание горьковского Луки: «Во что веришь, то и есть». Напротив, есть то, во что веришь. Потому вера и подвиг, что для веры нет никаких подтверждений, кроме чуда, а чудо — это сама вера. Зато вера выводит верующего на грань всемогущества: «все возможно верующему» (Марк, 9, 23). Но и здесь есть своя тонкость: «если бы вы имели веру с зерно горчичное и сказали смоковнице сей: «Исторгнись и пересадись в море», то она послушалась бы вас» (Лука, 17, 6). Но кто скажет смоковнице: «Пересадись в море» или горе: «Перейди отсюда туда» (Матф., 17, 20), тот искусит Господа своего, а, кроме того, имеющий веру с горчичное зерно знает, что гора стоит на своем месте и смоковница растет на земле, а не в море, как устроил Бог; кто усомнится в этом, тот не имеет веры с горчичное зерно и, следовательно, ничего не сдвинет и не пересадит. Может быть, потому и чудес все меньше, что исчезает вера, творящая чудеса.

Еще один аспект чуда, проницательно подмеченный Андреем Белым: «Ни Христос, ни Будда, ни пророки не устраивали сеансов, а если и производили чудеса, то они имели явно преобразовательный смысл, т. е. были символами, а не феноменами» (Андрей Белый. «Петербург», Ленинград, 1981, с. 655). Вряд ли можно говорить о чудесах Будды, отрицавшего реальность мира вместе с чудесами, но преобразовательный смысл Христова чуда явлен Его преображением на горе Фавор, и действительно, у Христа не было ни одного чуда, которое не было бы символом. Так в Кане Гилилейской вода превращается в вино, а вино пресуществляется в кровь Христову, Которая пролилась на кресте. Как сказал старец Нектарий Оптинский, истинное чудо — литургия, каждый день совершающаяся в скромной православной церковке. Как сказал архимандрит Киприан, ссылаясь на апостола Петра: «Литургия вечна. Агнец заклан в недрах Святой Троицы. Он предназначен к заколению еще прежде создания мира» (I Петра, 1, 20).

Чудо в Кане Галилейской вызвано Богоматерью. Она так или иначе присутствует и участвует в других чудесах. Г. И. Гурджиев рассказывает, как однажды в городе Гюмри, откуда Гурджиев был родом, соседка Гурджиева, молодая татарка, заболела воспалением легких в тяжелой форме и должна была вот-вот умереть. Свекровь молодой женщины пришла к матери Гурджиева и попросила разрешения нарезать роз у них в саду. Оказывается, больной женщине явилась во сне Мариам Ани — так мусульмане называют Деву Марию — и велела ей собрать лепестки роз, сварить их в молоке и выпить этот отвар. Мать Гурджиева сама помогла нарезать роз, и на следующее утро Гурджиевы увидели, как вчерашняя больная идет в христианскую церковь, где была чудотворная икона Божией Матери, чтобы возблагодарить ее за чудесное исцеление.

Георгий Гурджиев

1866-1949

Мистик, эзотерик, оккультист, философ, автор учения о «четвертом пути» внутренней реализации человека. Послужил прототипом многих литературных героев, в том числе Чапаева в романе Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота».

Чудо бывает только свыше, оно ниспосылается, а не делается. «По щучьему веленью, по моему хотенью» происходит не чудо, а то, что Андрей Белый называет феноменом. Сам он имеет при этом в виду спиритизм, но сюда можно отнести и телепатию, и гипноз. То, что Андрей Белый относит к символам, Евангелие обозначает как знаменье, а знаменье и чудо в евангельском контексте практически одно и то же: «Род лукавый и прелюбодейный знамения ищет, и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка» (Матф., 16, 4). Пророк Иона не хотел предрекать городу Ниневия гибель за грехи и пытался уплыть на корабле подальше от Ниневии, но потерпел кораблекрушение, попал «в чрево китово» и был извергнут как раз на побережье Ниневии. Высказывается обоснованное предположение, что чревом китовым называлось особое расположение созвездий во время зимнего солнцестояния, когда бывают гибельные бури. Чудо от этого не меньше, и знамение не менее убедительно. Иона возвестил Ниневии гибель, город покаялся, и гибель Ниневии была отложена. Пророчество Ионы оказалось истинным, потому что оно не сбылось, что не сразу понял сам Иона. Такова символическая многогранность чуда, оно же знаменье.

Несомненно, пояс Богородицы — величайшая святыня христианства, но это символ, а не феномен, и кто стоит в длинной очереди к поясу Богородицы, не задумываясь над тем, верует ли он (или она) в целительный подвиг Девы Марии, тот вряд ли что‑нибудь приобретает, хотя кто знает, чуду закон не писан. Один современный публицист, пишущий на религиозные темы, сказал однажды, что не понимает, как можно увидеть Туринскую плащаницу и не уверовать. Я ответил ему, что не понимаю, как можно уверовать, увидев Туринскую плащаницу, если не веровал до этого.

Стремление изъять из чуда символ, оставив лишь феномен или факт, — движущая сила черной магии. Злоупотребляя свободой человека, она иногда проделывает это небезуспешно, но кончается это всегда плохо, о чем свидетельствует история Симона волхва. Симон маг, согласно Деяниям Апостолов, изумлял народ своими волхвованиями и выдавал себя за кого‑то великого. Приняв христианское крещение, он предлагал апостолам деньги за то, чтобы они научили его, как передавать Святой Дух наложением рук. То есть непостижимое схождение Святого Духа, исходящего от Бога Отца, он принял за навык или за ловкость рук. Апостол Петр пригрозил ему погибелью за то, что он вздумал дар Божий получить за деньги (Деян., 8, 9 – 20). С тех пор незаконная торговля церковными должностями называется симонией по имени Симона волхва. Но Симон продолжал себя выдавать за кого‑то великого и не просто за кого‑то, а за некоего нового, другого Христа, оказавшись одним из многих антихристов, о которых говорит Иоанн Богослов (Иоанн, 1, 1, 18). Симон пытался повторить или даже превзойти чудеса Христа, но показывал лишь видимость чудес, предполагающих, что весь мир — видимость, а это и есть феномен вместо символа. Христос отказался броситься с высоты храма и вознесся на небо, это и было Вознесение, не феномен, а символ. Симон, ослепленный видимостью феномена, бросился с высоты и разбился насмерть: мир оказался реальностью. Но об этом рассказывают по‑разному: говорят, что Симон умер от отчаянья, пытаясь вознестись и постыдно упав. Такой разнобой толков сопутствует историям о феноменах магии, по существу, они составляют или вызывают эти феномены.

Интересно вспомнить здесь источник более современный. Дон Хуан — маг из тех, кого раньше называли индейцами, а теперь коренными американцами. Его мышление можно было бы счесть первобытным, тем удивительнее, что в своих выводах дон Хуан совпадает с Беркли и Фихте, о которых вряд ли что‑нибудь слышал, в отличие от своего ученика Карлоса Кастанеды. Этот ученик только что чувствовал, что летает (не без галлюциногена). Карлос Кастанеда пристает к дону Хуану с вопросом, действительно ли он только что летал или летал только в своем воображении, а дон Хуан только смеется в ответ: «Беда твоя в том, что ты понимаешь все на один-единственный манер» (Карлос Кастанеда. «Учения дона Хуана». Москва, 1991, с. 108).

Карлос Кастанеда

1925-1998

Американский исследователь магии и шаманизма. Позиционировал себя в качестве антрополога, но был скорее писателем, чем ученым. Намеренно скрывал и выдумывал сведения о себе, считая это важным элементом духовной практики «пути воина». Якобы учился у мексиканского индейца Хуана Матуса, научившего его магии толтеков. На основе этого опыта сочинил книгу «Учения дона Хуана», ставшую международным бестселлером.

Если видеть мир на разные манеры, на какой‑то из них ты летаешь, даже если на другой манер, с другой точки зрения, ты не отрывался от земли, и ты неподвижен. Не важно, видел ли кто‑нибудь, как ты летаешь; неизвестно, существует ли тот, кто видит или не видит, как ты летаешь; неизвестно, существуешь ли ты сам, и наверняка с определенной точки зрения весь мир не существует. Обычный человек скажет, что такие точки зрения приводят в сумасшедший дом, но на это ему можно ответить, что как раз душевнобольные обладают порой поразительной магической силой.

Ведьмам, предрекающим ему ослепительное будущее, Макбет, герой одноименной трагедии Шекспира, поддакивает совершенной магической формулой: «и нет ничего, кроме того, чего нет». Темные силы заверяют Макбета, что его не может убить никто из рожденных женщиной, и его убивает Макдуф, вырванный из материнского чрева раньше времени, может быть, путем кесарева сечения, так предсказание сбылось в точности — на свой манер.

В романе Оруэлла «1984» партийный инквизитор О’Брайен под пыткой наставляет незадачливого инакомыслящего Уинстона Смита: «Реальность существует только в человеческом уме и больше нигде. Не в индивидуальном уме, который может ошибаться и во всяком случае скоро гибнет, но только в уме партии, который коллективен и бессмертен». Такова истинная подоплека тоталитарной идеологии, которая может объявлять себя материалистической, если партия так постановит (осознанная необходимость), но все равно нет ничего, кроме того, чего нет:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространство и простор;
Нам разум дал стальные руки-крылья
И вместо сердца пламенный мотор.

«Сказка» здесь употреблена лишь для идеологического приличия. Конечно, следовало бы сказать: «Мы рождены, чтоб чудо сделать былью».

Так мы возвращаемся к трем искушениям, которым дьявол подверг Христа в пустыне. По существу, «страшный и умный дух» искушал Сына Божьего исчезновением реальности, сотворенной Богом. Истинное чудо заключается не в том, чтобы не разбиться, бросившись с высоты, а в том, чтобы разбиться о реальность, пытаясь искусить ее Творца. Блаженный Нектарий Оптинский сказал: «Реальность — это чудо, к которому мы привыкли». Такая привычка к реальности — тоже чудо, и бессмысленно искать того, чего нет. Нет ничего, кроме чуда.

comments powered by Disqus