The Prime Russian Magazine

Обвинения в нарциссизме в последнее время стали довольно расхожим предприятием — нарциссов вычисляют как в большой политике (вспомнить недавний скандал в британском парламенте, когда выяснилось, что его обитатели потратили четверть миллиона бюджетных фунтов на изготовление собственных портретов; или Обаму, фотографирующего себя на похоронах Манделы), так и в разнообразных социальных сетях. Последние давно признаны инкубаторами так называемого цифрового нарциссизма, на эту тему уже было написано несколько книг (самая свежая — Mirror, Mirror: The Uses and Abuses of Self-Love Саймона Блэкберна — выходит в марте). Вульгарно-социологические разоблачения фейсбучного фимиама так или иначе учитывают старые американские исследования, согласно которым эпидемия нарциссизма началась в США и Канаде уже в 70 – 80‑е годы, когда слова I, me, mine, myself стали доминировать в речи над we и us, более свойственными 50‑м и 60‑м.

Существует, впрочем, и прямо противоположная точка зрения; ее суть сводится к тому, что упомянутый цифровой нарциссизм, наоборот, полезен: бесконечно фотографируя и разглядывая себя, люди постепенно становятся более внимательными и друг к другу тоже, зеркала как бы аукаются зеркальными же нейронами, что в конце концов должно привезти к слиянию всех нарциссов в едином порыве краудфандинга или чего‑то подобного.

Болтая о нарциссизме, легко смешать воедино собственно миф, диагноз и некие бытовые полуфольклорные ожидания — для простоты я сейчас предлагаю держать в голове именно этот примерный гибрид, поскольку нас интересуют не психиатрические нюансы, но связь нарциссизма с непосредственной красотой, которая все чаще перестает быть очевидной. Как-то на одном острове я подслушал разговор: некая русская девушка, заметив, что ее дочь увлеченно фотографирует океан, пальмы и прочие характерные для той широты виды, веско указала ребенку: «Снимать нужно не красоту, а себя с красотой». Себя с красотой — это, пожалуй, и есть формула современного цифрового нарцисса. Он не зависит от красоты, она его более не тяготит своим формальным присутствием. Она может существовать отдельно, разрушая изначальный герметизм. Традиционно нарциссизм связан с оцепенением, завистью и гибелью; как писал Кокто в стихотворении «Смерть Нарцисса», «Смерть с ним сыграла, как с перчаткой, и вывернула наизнанку». (Странным образом отголоски этого представления звучат в словечке «самострел», русском аналоге «селфи».) Путь Нарцисса зол и абсурден, под стать Сизифу и Танталу. О нем думают как о чем‑то постыдном и не вполне здоровом (см. жалобу Толстого в дневниках 1858 года: «смотрюсь в зеркало по целым дням»). И логично предположить, что главные нарциссы — они как раз, конечно, не высовываются в инстаграм, но подобно Алкивиаду из стихотворения Баратынского остаются глухи и слепы к окружающему миру, витая в глубинах собственного изнурительного тщеславия. Но все стало проще.

На последнем фестивале «Сандэнс» показали новый рекламный ролик мыла Dove, который сделан с претензией на фильм и снабжен девизом «Переосмысление красоты». Сюжет состоит в том, что стайка расстроенных собственной внешностью девочек в терапевтических целях снимают селфи, поскольку это позволяет им стереть случайные черты (брекеты или пухлые щеки) и выставить напоказ те фрагменты тел и лиц, которые вполне отвечают их представлениям о прекрасном. Впоследствии они принуждают и родителей снимать себя так же. Отражение становится синонимом самовыражения, а переосмысление красоты в конечном итоге становится ее преодолением. Красота в наших руках: закрыв лицо ладошкой и притворившись безымянным, можно сделать акцент на объемных волосах или тонком запястье, и т. д. То есть в некотором смысле это та же теория длинного хвоста, только отталкивающаяся не от хитов продаж, а от параметров 90 / 60 / 90, — формально некрасивого, но по‑своему интересного в мире заведомо больше, и оно обладает бóльшим потенциалом. Однако подобно тому как теория длинного хвоста, на которую надеялись десять лет назад, не слишком себя оправдала (хиты как были, так и остаются движущей силой), так и терапевтическая сила селфи в этой связи кажется несколько преувеличенной. Селфи становятся безопасной разновидностью пластической хирургии, под предлогом разговоров о естестве речь, в сущности, опять идет о новой позе, о симуляции вместо спонтанности.

Плюс — в переключении с трагического модуса на курьезный. Селфи — те же дневники. По Барту, цель всякого дневника как раз и состоит в том, чтобы исследовать собственную глупость и нащупать (по возможности) дно: «В Дневнике задается не трагический вопрос Безумного: „Кто я такой?“, а комический вопрос Одурелого: „Есть я или нет?“ Особый вид комизма — вот каково содержание Дневника». Тот же особый вид комизма, надо полагать, составляет и сущность «цифрового нарциссизма». Подлинная красота и интеллект, если поверить Уайльду, — вообще вещи несовместные, да и истинный нарциссизм при всех своих печальных корнях зачастую смешон — взять, например, характерный семидесятнический фильм «Розовый нарцисс», где сусальный красавец-истукан бредит под музыку Прокофьева, воображая себя то матадором, то арапчонком, то просто фланером по общественным туалетам. Современные же типовые нарциссы в целом не слишком изобретательны — обходится преимущественно без Прокофьева и матадоров; внутренняя игра фантазии сменяется внешней суетой. Селфи — это движение в сторону условно дурной бесконечности, кустящейся идентичности «свежего я». Непрекращающаяся деятельность (простейшим примером которой становится постинг в сетях) есть постоянное условие существования нарциссической личности (при этом характерное расстройство состоит в стремлении вновь и вновь повторять одни и те же истории).

Смысл же и оправдание всего этого цифрового самолюбования состоят в том, что даже если трагический вопрос Безумного сменяется комическим вопросом Одурелого, все равно это вопрос. Даже в самых беспечных и самодовольных автопортретах этот вопрос — «а есть ли я?» — неизменно присутствует. В селфи всегда есть легкая тревожная неестественность: неуловимо меняется взгляд, телефон на вытянутой руке застывает всегда в одном и том же картинном жесте — словно человек примеряет, каково это — оторвать что‑то от души. Фотограф осуществляет микроскопический разрыв с собственной реальностью, и эти необдуманные инициации в дальнейшем могут стать полигоном для более серьезных трансформаций — подождем развития техники.

comments powered by Disqus