The Prime Russian Magazine

Герой рассказа Германа Мелвилла писец Бартлби постепенно становится расхожей фигурой пассивного (я бы даже сказал, прокрастинационного) резистанса (недавно я даже получил письмо, где вежливый отказ выйти на работу был оформлен как цитата из Бартлби: «Я бы предпочел отказаться»). Такое ощущение, что подобная бартлбизация в каком‑то смысле пришла на смену сэлинджеровским установкам как новая форма в высшей степени прохладных отношений с миром. Книга, в самом деле, не теряет сиюминутности — уже один подзаголовок «Уолл-стритская повесть» навевает известные сюжетообразующие ассоциации, а то обстоятельство, что действие рассказа происходит в офисе, невольно помещает Бартлби в разряд соответствующего планктона.

Писец Бартлби по сюжету — это человек, выказывавший неустанное прилежание в переписывании бумаг, но не желавший делать ни шагу за рамки этих обязанностей. Он сидит в конторе с утра до ночи (попросту живет там), питается имбирными пряниками и на любые поступающие предложения, просьбы и приказы, отвечает мантрой «Я бы предпочел отказаться», которая деморализует начальство не хуже, чем впоследствии Ганди — англичан.

О нем всегда писали много и лихо — от Мэтью Линдона и Жиля Делеза до Жижека и Агамбена (пожалуй, последняя пара в наибольшей степени поспособствовала распространению его настроений в России). Можно вспомнить и специальный роман «Бартлби и компания» испанца Энрике Вила-Матаса, посвященный писателям-отказникам в диапазоне от Вальзера до Толстого.

Делез, в частности, усмотрел в писце нечто высокопарное и одновременно комическое (Бартлби вообще напоминает многих советских персонажей — взять хотя бы реплику Олега Ефремова «Прошу считать меня несуществующим» из фильма «Графоман» 1983 года по сценарию Александра Володина).

Я прочел этот рассказ Мелвилла в детстве (прочел скорее случайно, поскольку синий советский томик 77 года издания своим видом обещал нечто приключенческое), и тогда в отказе Бартлби мне мерещилось что‑то сказочное, а сам он воспринимался как нечто среднее между джанниродариевским герцогом Мандарином и тувеянссоновским Ондатром с его тщетой всего сущего (кроме того, из головы не выходил Незнайка на Луне с его идеальной формулой коммуникации в условиях капиталистического производства: «Да, господин, нет, господин» — чем не Бартлби?). В силу вышеуказанного комизма Бартлби обречен на пародийных последователей, реализующих его девиз исключительно в формах интоксикации и сибаритства, — в своей жизни я встретил великое множество таких пародистов (и сам таков до некоторой степени) и, пожалуй, только одного реального Бартлби — умнейший, страннейший человек, сейчас занимается тем, что развозит на метро скипидар по разным точкам.

Будучи пророком волеизъявления через не хочу, Бартбли и сам есть существо, определяемое в основном апофатически. Он не неудачник, не аноним, не фрондер, не обособленный человек, не слабак (его сила в слабости, а на его лице застыло «выражение вялой надменности»), не маленький человек (соответственно, гуманистический пафос не по его части), у него нет ни убеждений, ни нервов, его аскеза не продиктована гордыней (как, например, в толстовском «Отце Сергии»). В рамках теории труда фигуру Бартлби можно рассматривать как разворот от постфордизма к фордизму обыкновенному. Первый режим предполагает, что наемный работник понемногу превращается в художника, то есть продает не только механический труд, но и некие творческие помыслы, в производство включается интеллект. Второй, более древний режим видит в работнике лишь бессловесную деталь большого механизма, и формально это случай Бартлби. Позиция писца — это не сопротивление императиву и не бунт против скучного, скорее уж бунт против оригинального — об этом как раз пишет Жижек, надеясь на то, что современный Бартлби душой примыкает не к протестующим и несогласным, но, напротив, лежит бревном на пути всех «неравнодушных», желающих сделать мир лучше и прочих волонтеров.

С другой стороны, в выходках Бартлби можно усмотреть все признаки художественного жеста, это как нынешняя московская выставка голландского дизайна в эпоху аскетизма (комоды из ящиков и диваны из бревен). Новая роскошь — это роскошь отказа, и безвылазно сидеть в конторе — это как прибить себя к брусчатке Красной площади. Бартлби — это странная форма жизни, которая ничего не уничтожает и ничего не создает, но исключительно воспроизводит, причем как по долгу службы (переписывать бумаги), так и в рамках своего метода — избавляясь от лишнего, он, тем не менее, умножает сущности. Отказываясь от чего‑либо, он всегда стремится проартикулировать это «что‑либо», как бы заклиная реальность. «Каков будет ваш ответ?» — «Я предпочел бы не давать ответа». «Проявите хоть каплю благоразумия!» — «Я предпочел бы не проявлять капли благоразумия». Он заклинает реальность в той или иной степени, повторяя ее контуры, Бартлби — это эхо и тавтология существования. Именно под влиянием Бартлби все сотрудники конторы тоже начинают употреблять слово «предпочесть». Бартбли неуклонно разрастается, как вирус, он ведь не хочет уходить, иначе говоря, это не эскапизм, но наоборот чистое присутствие. Его самоограничение тождественно экспансии. Жижек утверждает, что эта невозмутимая инертность и есть настоящее насилие (далее он выражает надежду на то, что существует экранизация, где Бартлби играет Энтони Перкинс, что, впрочем, некоторая натяжка: Перкинс действительно играл, но не самого Бартлби, а смутно навеянный им характер в фильме WUSA).

Все исследователи так или иначе усматривают в Бартлби некую высшую потенциальность — возможность быть в ничейной зоне и предвещать события. Власть Бартлби состоит в возможности не быть властью. Он в некотором смысле двойник другого мелвилловского героя, капитана Ахава: один маниакально действует, другой столь же маниакально отказывается от действия. Ахав гоняется за китом Моби Диком, но за чем устремляется Бартлби, кто его Моби Дик? Если верить лихим философам-интерпретаторам, он гоняется за самой возможностью такого кита. У планктона должен же быть свой кит, и именно его негласное присутствие придает всей конструкции подлинное величие.

Мощь Бартлби состоит в тесной связи между явленным капризом (финальный возглас рассказа намеренно принижает и обобщает — «О Бартлби, о люди!») и непроявленной доиндивидуальной аскезой (повествователь не случайно говорит о том, что Бартлби напоминает колонну какого‑то древнего разрушенного храма). Главное в Бартлби — тот Моби Дик, которого мы не видим, однако это именно его невидимое подводное движение заставляет людей спустя века бормотать: «Я бы предпочел отказаться» и молча возить, возить скипидар по кольцевой линии метрополитена.

comments powered by Disqus