The Prime Russian Magazine

В 1983 году Грэм Хэнкок, специальный корреспондент The Economist в Восточной Африке, пошел в кино. Дело было в Найроби; в зале давали премьеру спилберговского фильма об Индиане Джонсе — «Индиана Джонс в поисках потерянного ковчега»: Харрисон Форд, археолог и авантюрист, охотится за некой святыней древних иудеев. Неожиданно тема показалась Хэнкоку любопытной, и он решил разузнать, что на самом деле случилось с этим ковчегом. К его изумлению, выяснилось, что ковчег Завета — тот самый, со Cкрижалями, выданными Яхве Моисею у подножия Синая, — в самом деле существует и, более того, хранится совсем рядом, в соседней Эфиопии. Так утверждает Эфиопская церковь, и никто никогда не оспаривал это. Следующие несколько лет Хэнкок посвятил журналистскому расследованию — и, пожалуй, преуспел; во всяком случае, на задней обложке его книги о приключениях ковчега в Эфиопии вынесена цитата — не то из «Таймс», не то из «Гардиан»: «Харрисон Форд, лопни от зависти».

Я наткнулся на нее случайно в Сринагаре, где, кстати сказать, находится гробница Иисуса Христа; шкаф хозяина одной тамошней гостиницы ломился от книжек, подробно описывавших сюжет о пребывании Христа в Кашмире; среди этих серьезнейших трудов обнаружился и томик Хэнкока, оказавшийся там, по‑видимому, в силу того, что в эфиопской Лалибеле — сюрприз — тоже есть могила Христа; наверно, кто‑то побывал там, затем узнал про сринагарский Розабал и привез сюда эту книгу. Между странными, отвергнутыми официальной наукой местами, очевидно, возникает мистическая связь; маяки во тьме «общеизвестных истин», они указывают друг на друга и образуют некое подобие пути — если, конечно, вы реагируете на еретические книжки. Я — нет, но Sign and Seal оказался самым увлекательным журналистским расследованием из всех, что мне попадались; это история человека, скептика от природы, одержимого странной (но невероятно правдоподобной) идеей. В тот момент, когда я дочитал первую главу «Знака и Печати», я уже был ни в каком не Сринагаре, а в Лалибеле.

  • * *

Я просыпаюсь в аспидной тьме от театрального ощущения — вибрирующий воздух полон звуков… и шелеста, и шепота, и пенья; они приятны, нет от них вреда… словно сотни инструментов звенят в моих ушах… Этот странный аудиокоридор приводит меня сначала к подножию горы Абуни Йозефа, а затем к северной группе лалибельских церквей; там, в предрассветных сумерках, я застаю совершенно дантовскую картину: по глубоким каменным траншеям стелятся призраки в белых одеждах; их десятки, может быть, сотни; они скользят по вырубленным в скале лестницам, застывают на папертях, ютятся в нишах, облепляют края ям. Это души, слетевшиеся не то на Страшный суд, не то на загробный пир. Существа молятся и поют, поодиночке и хорами, по книгам и наизусть, на серебряном эльфийском языке; восходящие потоки воздуха разносят дивные звуки по округе, и иллюзия, будто звон издают сами церкви — каменные эоловы арфы, — вовсе не кажется обманом чувств. Сухая трава, которой покрыты конические крыши круглых хижин-тукулей, вспыхивает золотом, — из самого глубокого колодца, как пинбольный шарик, выскакивает солнце.

  • * *

До Эфиопии надо додуматься — идея просто взять да и поехать туда, как в любую другую экзотическую страну, обычно натыкается на ментальный блок: все 80‑е в новостях гоняли кадры с провалившимися детскими животами, шевелящимися в иссохших глазницах насекомыми, ооновскими палатками посреди марсианского пейзажа… именно такой — иконой голода — Эфиопия осталась в коллективном сознании Запада, и кому какое дело, что ни гражданских войн, ни засух здесь не было уже лет двадцать. Вряд ли сейчас найдутся лучшие — менее шокирующие европейца — ворота в Африку; кроме того, Эфиопия — редкое в Черной Африке место, где, оказавшись единственным белым на весь город, ты не чувствуешь себя как собака, забежавшая в корейский ресторан; аборигены, конечно, реагируют на появление инородного объекта, но скорее сдержанно, чем агрессивно, сервильно или с экзальтацией; эфиопы воспринимают себя как избранный народ, и поэтому им свойственно определенное высокомерие, даже презрение к иностранцам, к белым в том числе. Пожалуй, про них можно сказать, что они ведут себя как люди, которые, несмотря на то, что сейчас дела у них идут не слишком блестяще, по‑прежнему обладают Чем‑то таким, чего у других не было и не будет.
Никто не попадает в Эфиопию просто так. Хэнкока привел туда Индиана Джонс. Великому русскому эфиописту Болотову в молодости выдали в библиотеке вместо заказанной книги грамматику, содержавшую амхарский шрифт. Гумилев оказался там, потому что знал, что туда уехал Артюр Рембо. Вавилов отправился туда искать мировой центр распространения культурных растений. Шотландский путешественник Брюс — истоки Нила. Англичанин Тахир Шах ­— копи Царя Соломона. Португальцы посылали туда посольства, чтобы найти христианское царство священного Иоанна, слухи о котором будоражили средневековую Европу. Сами эфиопы палец о палец не ударяют, чтобы приманить к себе посторонних, хотя совершенно очевидно, что одна рекламная кампания — фотография Имет-Гого на Пикадилли и Бета-Георгис на гостинице «Россия», — и здесь будет туристов больше, чем во всех африканских странах вместе взятых. Половина из них сбежит на второй день, потому что в Эфиопии лютуют блохи; но половина останется. Ну а что блохи? Говорил же Давид Саулу: «За кем ты гоняешься? За мертвым псом, за одною блохою».

  • * *

Эфиопы всерьез относятся к библейской истории (настолько, что до 1974 года в конституции страны было записано, что власть в стране должна принадлежать представителю династии, основателем которой был сын царя Соломона и царицы Савской) — и сознательно увековечивают ветхо- и новозаветные события на своей земле. В теории городок Лалибела является проекцией Иерусалима — хотя на практике гораздо больше похож на Иерусалим оригинальный, чем то, что демонстрируют в Израиле. Гондар выглядит ирреально, в Аксуме есть нечто зловещее, а вот Лалибела источает благообразие. Иноки, похожие на факиров, в свеженамотанных тюрбанах, метелками смахивают с ковриков несуществующие пылинки и протирают скалы влажными ветошками; старые карги с вязанками хвороста бредут — не иначе как со съемок «Двенадцати месяцев» в «Гензель и Гретель» — по горным тропам; школьницы с молитвенниками позируют для обложек журнала «Благочестивая отроковица». Вокруг церквей чистота такая, как будто ты попал не то что даже в Голландию, а внутрь иконы; это странное ощущение усугубляется тем, что ландшафт копирует «иконные горки», а паломники выглядят воскресшими Лазарями. Архитектурные фантасмагории — подземные парфеноны и петры под парусными навесами ЮНЕСКО — могли бы сойти и за дворцы Ирода, и за покои царицы Савской, и за чертоги мифического Иоанна — если бы тот в самом деле существовал, ему‑то уж точно следовало устроить себе резиденцию в Лалибеле. Здесь есть река Иордан, есть своя Голгофа, есть Гроб Господень, есть могила Адама (таблички на двух языках, не перепутаете), есть даже свой «ад» — длинный тоннель, соединяющий одну часть лабиринта с другой: тьма кромешная, светить мобильным телефоном запрещается. Циркулирующая в качестве наиболее правдоподобной — за неимением лучшего — легенда, описывающая проект постройки ансамбля церквей, напоминает классические истории о похищениях инопланетянами: жил-был царь Лалибела, которого однажды взяли на небо, где продемонстрировали ему некие похожие постройки, после чего он и сам принялся за дело — и за 23 года справился с поставленной «наверху» задачей; никаких конкретных описаний технологий не прилагается.

  • * *

Существует теория, будто бы все древние здания, сложенные из гигантских каменных блоков — Баальбек, пирамиды Гизы, Карнак, в действительности выстроены из геополимерного бетона; в Аксуме гиды иногда рассказывают версии о «технологии плавления камней»; но даже если в самом деле такая технология существовала, Лалибела все равно исключение. Траншеи и ямы — огромные, метров 50 на 50, глубиной когда в пять, а когда и все десять человеческих ростов — прорублены в настоящих скалах, тянущихся на многие километры вокруг; ну нет, никто не стал бы выстраивать из бетона фоновый ландшафт. И ладно бы только сама яма: посреди ее оставляется участок, который затем, сверху вниз, обрабатывают так, чтобы он обрел некую заранее заданную форму, например, трехмерного креста; сначала, соответственно, возникает крыша, а уж затем появляется основания; так археологи выкапывают свои трои. Затем эти монолитные многогранники — кубы, призмы, параллелепипеды — выдалбливаются изнутри, чтобы ими можно было пользоваться как любыми другими зданиями; причем все — вплоть до алтарного возвышения, вплоть до подоконников — вытесывается из той же самой скалы.

Таких «ям» с монолитными церквями в Лалибеле тринадцать, одна отдельно, шесть и еще шесть — северная и южная группы разделены рекой Иорданом; между собой они связаны системой проходов, пещер, каналов и перемычек. Кроме видимой должна быть еще и невидимая часть лабиринта — отводные каналы, чтобы дождевая вода не накапливалась в котлованах. Не то паломники, не то монахи, не то обретшие видимость души ползают по всем этим полостям скалы во всех направлениях, из‑за чего возникает чувство головокружения. Запомнить план этого микрогорода с первого раза — и уж тем более объяснить, каким образом обитатели Эфиопии сумели в XII веке вырубить в скалах эти церкви, — невозможно.
У людей XII века, какими их представляет историческая наука, не могло быть ни технологий, ни инструментов, чтобы так обрабатывать скальную породу. Попробуйте, не имея стального долота, не то что продолбить в куске скалы яму, а хотя бы просто расколоть какой‑нибудь булыжник. Сказочное объяснение — царю Лалибеле помогали строить ангелы — кажется единственной рабочей версией. И это мы еще не задавали вопрос, а зачем вообще они выбрали такой катастрофически сложный способ строительства? Почему нельзя было строить как все — снизу вверх, зачем было рубить яму сверху вниз, как могилу и бомбоубежище, и выдалбливать потом внутренности? Зачем?

  • * *

Размером и весом ковчег Завета напоминал стиральную машину — то есть можно поднять его и вдвоем, однако если вы собрались тащить его на длинную дистанцию, например с Ближнего Востока в Центральную Африку, то пара — а то и еще одна — лишних рук совсем не помешает. Радикальное, однако ж, отличие ковчега от стандартной крупногабаритной бытовой техники, облегчающей жизнь, состояло в том, что — согласно иудейским легендам — он был способен время от времени поднимать и тех, кто его нес, и самого себя над землей. Для Менелика — сына царицы Савской и царя Соломона, укравшего ковчег у отца в Израиле и унесшего его к матери в Эфиопию, это была проблема; как они с ней справлялись, источники умалчивают. Для нас существенно, что, по сути, этот ящик мог действовать как устройство, генерирующее отмену гравитации; своего рода роутер — включение и выключение которого, однако ж, происходило весьма несистемно; никто, кроме фирмы-изготовителя (и нынешней эфиопской православной церкви), не мог похвастаться, что он стал хозяином этого «вундерваффе». Действие похожего «прибора невесомости» описано в формально «детском» — впрочем, так и Библию недолго объявить детской книжкой — романе Н. Н. Носова «Незнайка на Луне»; столкнувшись с необходимостью существовать там, где земное притяжение перестало действовать, герои прибивают к полу калоши, чтобы перемещаться в пространстве без риска улететь в космическое пространство. Не являются ли, пришло мне в голову, лалибельские монолиты аналогами этих эрзацев гравитации — своего рода каменными «калошами», которые гарантированно не улетят в условиях невесомости — в отличие от «обычных» зданий, которые в любой момент могут приподняться над землей. Зачем еще, спрашивается, было выдалбливать здания «вниз», зачем тратить колоссальные усилия на то, чтобы они сами и были «землей» — если у вас нет какой‑то угрозы обычному способу существования, зато есть ковчег, который в любой момент может сработать, и тогда — держитесь за поручни.

  • * *

Представьте себе, что Эфиопия — поле для пинбола. Аддис-Абеба — гнездо, откуда катапульта выстреливает шарик, который затем скачет наверху, на севере. Цель — загнать шарик в основные лунки: Аксум, Гондар, Лалибела, озеро Тана, горы Симиен. Протяженность Северного Кольца — примерно три с половиной тысячи километров. Совсем недавно на преодоление этой дистанции мог потребоваться год; теперь самолеты «Эфиопиан эйрлайнз» прыгают от одного пункта к другому на манер кузнечиков. Вы еще раздумываете, что больше идет эфиопским женщинам, скатерть или форма стюардессы, а уже пора опять пристегиваться: спускаемся. На эфиопский пинбол можно потратить год, достопримечательностей хватит, однако призовые очки за лунки первого ряда легко набрать и за десять дней.

  • * *

Царь Лалибела занимался не только возведением церквей — предполагаемое обладание ковчегом позволяло ему осуществлять еще более грандиозные проекты. Так, он вроде бы приказал выкопать сеть каналов, устроенную таким образом, чтобы вода уходила из Голубого Нила и оставалась в Эфиопии (а не уплывала во враждебный мусульманский Египет, полностью зависящий от Нила). Следы этих работ — вздыбленные неизвестными силами скалы — якобы видели в XVII веке португальцы. Эфиопия и сейчас — bête noire Египта: именно на территории Эфиопского нагорья Нил получает 90 % воды и питательных веществ, и эфиопы в любой момент могут построить плотину, аналогичную Асуанской, с водохранилищем, чтобы регулировать водосброс, использовать энергию реки в своих целях — и шантажировать египтян. В этом смысле тахрирская революция сыграла эфиопам на руку — Египет, чья армия лучшая в Африке, сейчас ослаблен; однако если Эфиопия в самом деле решится на строительство плотины, можно не сомневаться, что в Африке начнется большая война за Нил; любимая тема пикейных жилетов в Аддис-Абебе и Каире.

Нил вытекает из внутреннего эфиопского моря — огромного озера Тана. В целом на Северном Эфиопском Пути скорее холодно, чем жарко: затерянный мир, как и следует, находится на горном плато; Тана исключение — оно ниже 1800 метров над уровнем моря, там теоретически можно подхватить малярию; климат вполне «африканский». В приозерном городе Бахир-Дар я, как и двадцать лет назад Грэм Хэнкок, договариваюсь о найме катера, чтобы добраться до островов. Лодочник смотрит на меня со сдержанной иронией: очевидно, что я не первый и не последний искатель ковчега. Островов под сорок, есть ближние, на час плавания, есть дальние — чуть ли не на день, и почти на каждом — монастырь: Ура-Кидане-Михирет, Дэга-Эстефанос, Кебрана-Габриэль…

С воды острова выглядят как зеленые пузыри — заджунгленные полушария. На берегах — заросли папируса — настоящего, какого давно нет в Египте; именно здесь его срезали для хейердаловского Ра и РаII; папирусовые плоты-паромы и сейчас совершают короткие каботажные навигации.
Путь к центральной части острова проходит через джунгли — хотя бы и окультуренные. В «садах» — бамбук, баньян; жирная, с толстым слоем перегноя, земля; растения шепчутся заговорщически. По тропкам, лестничкам и просекам ползают гигантские не то майские жуки, не то члены союза цирковых деятелей — редкие бородки, умные фасетчатые глаза: отцы-пустынники, закутанные в ядовито-желтые, атласно-фиолетовые, диснеевски-голубые мантии. Выглядят они как персонажи из комиксов — «эфиопы», такие, какими их воспринимали в Европе в Средние века, когда Эфиопия была известна как страна чудес и тайн, населенная колдунами и драконами.

Слово «монастырь» дает превратное представление о том, что там такое на самом деле. Церковь — круглое здание, накрытое «китайской шляпой» из высушенной травы, выглядит очень по‑африкански. Со стороны она напоминает ловушку — мину, увеличенную до размеров одноэтажного здания. Стены обычно каменные — но кое‑где попадаются участки из стволов и веток, обмазанных глиной. Ровные поверхности записаны яркими образáми: царь вонзает скипетр в ступню рядом стоящего человека; многорукий Иисус трансформирует рыб, и повсюду — белокожие, однако с негритянскими губами и носами — херувимы; доминантные признаки становятся рецессивными, и наоборот; шапка курчавых волос недвусмысленно заменяет нимб. Это фрески, дикая смесь Мунка и бурятского буддизма; душераздирающий примитивизм, в котором вера, ирония, ханжество, кощунство, ересь и ортодоксия смешиваются в любых пропорциях. Именно здесь, где‑то здесь, утверждает Хэнкок, на протяжении нескольких столетий находился, говорят, ковчег; может быть, поэтому в «монастырях» есть что‑то жуткое. Священнослужители без особой охоты — и за немалый бакшиш — показывают кресты, рукописные книги из козлиных кож и какие‑то ритуальные посохи с барабанами; без энтузиазма, просто чтобы клиенты раньше времени не растревожились.
Чтобы всерьез, заглядывая под каждый камень, прочесать остров в поисках улик, свидетельствующих о пребывании ковчега, нужны долгие часы; чтобы объездить все острова на Тане, нужно несколько дней; дорого — и в смысле времени, и в смысле денег, однако это самые «атмосферные» места в Эфиопии. Все эти танские монастыри производят впечатление, что ли, «непроветренных» — не в гигиеническом смысле, а в смысле, что дух истории там остался: чувствуется, что тут много кого убивали, много вели важных переговоров, много кого — и чего — прятали. По выражению Эдварда Гиббона, «окруженные со всех сторон своими религиозными противниками, эфиопы спали почти тысячу лет, забыв об остальном мире, который тоже забыл об их существовании». Изоляция, длительная изоляция, приведшая к тому, что там развилась цивилизация не научно-технического, как на Западе, а какого‑то другого, мистического типа, при этом вовсе не отсталая, а со своими, альтернативными, технологиями, — ключевое слово для Эфиопии. Эта страна похожа на человека, у которого нет и никогда не будет фэйсбука  — просто потому, что он вполне уверен в собственной исключительности и не нуждается в общении с кем‑то еще; ему интересно и с самим собой. Монахи с островов озера Тана выглядят эндемиками, которые совершенно не страдают от вековой изоляции — и даже наоборот, извлекли из нее массу преимуществ. На прощание они все очень странно улыбаются — чему‑то такому, что знают они, и никто больше; улыбаются — и расползаются по тропинкам обратно, в джунгли.

  • * *

Аксум — среднего размера городок, который, поднапрягшись, можно исходить за день, называют религиозной столицей Эфиопии. Именно здесь царица Савская копила золото и драгоценности, которые потом повезла Соломону; именно здесь, надо полагать, эфиопы додумались канонизировать Понтия Пилата, именно здесь (если это не анекдот, придуманный Ивлином Во) новоназначенным епископам при посвящении в сан плюют на голову. Именно тут, наконец, — никто и не скрывает — в часовенке рядом с подозрительно напоминающим мечеть собором Цион Мариам хранится моисеев ковчег Завета. К ограде часовни — в такой могла бы жить белочка из «Сказки о царе Салтане» — можно подойти, однако не более того; видит око, да зуб неймет. В лучшем случае удастся разглядеть Хранителя: человека, который с момента вступления в должность до самой смерти не имеет право отходить от святыни. Несколько лет назад двое тоже насмотревшихся «Индианы Джонса» европейцев решили взять часовню штурмом — перемахнули через забор и попытались рвануть внутрь; но то ли Хранитель оказался хватом, то ли охрана их выволокла, только никакой белочки они там не увидели.
Cовсем близко от ковчегохранилища, буквально в полукилометре, есть кое‑что такое, что запросто может быть истолковано как наглядное доказательство если не сегодняшнего, то былого присутствия ковчега. «Поле стел» напоминает декорацию для игры «Ангри бердз» — на небольшой поляне расставлены неодинакового размера каменные что ли щепки — помехи для стрельбы по свиньям. Битва явно закончена — какие‑то уже рухнули и сложились, какие‑то остались стоять. Их тут десятки. Это обелиски — очень древние, очень большие, очень высокие. Есть размером примерно как на мемориале ВОВ у Дорогомиловской заставы, есть гораздо больше — c девятиэтажный дом. Есть поскромнее, толщиной с фонарный столб. «Великие стелы Аксума» — монолитные базальтовые глыбины с обработанными поверхностями, иногда увенчанные полумесяцами наоборот, рогами вниз. Теоретически можно было бы расшифровать этот рог как знак принадлежности к мусульманской культуре — однако, разумеется, они слишком древние, чтоб иметь отношение к мусульманам; ведь тогда их просто не могло быть, правильно? «Наука» датирует стелы VII веком до нашей эры — на том только основании, что позже они якобы «не могли» появиться. При этом, каким образом 27 веков назад можно было вырезать из базальта 30‑метровую стелу, объяснять берется мало кто. Существа, околачивающиеся вокруг «поля» (да и сам облик соседней церкви Цион Мариам), свидетельствуют если не о родстве с исламом, то по крайней мере о знакомстве с его стилистикой.

Всерьез копать аксумский Манхэттен археологи стали в середине 50‑х ХХ века — и обнаружили, что это только сейчас кажется, что обелиски стоят на земле: на самом деле — на пьедестале из огромных отесанных базальтовых плит. Внизу некоторых стел вырезана фальшь-дверь, дальше следуют «этажи». Аксум некоторым образом рифмуется с Лалибелой: там — полые дома, выдолбленные в скале, тут — монолитные башни-дома, но имитационные, без полостей; то же, но шиворот-навыворот. Однако про Лалибелу, по крайней мере, понятно, что такое тамошние «кьюрио»: молельные дома, культовые сооружения. С Аксумом и того нет.

Под стелами, между прочим, находятся искусственные катакомбы с дворцами, то есть это именно что верхние части айсбергов. Разумеется, эти айсберги — айсберги истории — постепенно тают; язык не поворачивается сказать «в океане времени», нет в Эфиопии никаких океанов. Многие стелы валяются на земле, есть разбившиеся. Самая большая  — якобы принадлежащая царице Савской покоится у фронтальной изгороди «поля» — огромная, колоссальная; представьте себе растянутые мехи гигантского каменного аккордеона. Ему даже не нужно играть — музыка и так слышна; она транслирует непостижимое и потому звучит торжественно.

Зачем нужно было высекать из базальта не пригодные для жилья башни? Зачем было протыкать центр города исполинскими каменными щепками? Может быть, эти сооружения — мемориалы неким императорам, которые считали необходимым оставить о себе память потомкам? «Места обитания их духа»? Маяки? Каменные антенны? Ретрансляторы энергии? Поле экспериментов? Зачем их столько? Столько и еще полстолько, в Аксуме есть еще одно «поле стел». «Как бы то ни было, — пишет один из посетителей, — они представляют собой историческое свидетельство архитектурных технологий, более совершенных, чем любое их изображение».
Очевидно только, что существовала какая‑то сила, концентрация воли, настолько мощной, что смогла убедить обычных людей потратить колоссальные усилия, годы, десятилетия работы на производство и расстановку этих стел. Собственно, вот что они напоминают — гигантские силомеры. Бьешь молотом по пьедесталу — и датчик инструмента поднимается до определенного деления. Нет никакого сомнения, что в Эфиопии дремлет НЕЧТО и, раз так, измерение этой силы требует особых приборов.

Оставляя в покое способности древних аксумитов добывать и обрабатывать камень, спросим лишь — как эти стелы воздвигали? В музее, что на дальней окраине поля, висит картинка: стелы везут на слонах. Посетители хлопают себя по лбу — ну как же: слоны! Как мы не догадались. Интересно вот только, сколько слонов нужно, чтобы сдвинуть с места 520‑тонную стелу? 520? Попробуйте‑ка запрячь в одну упряжку хотя бы десятерых, если, конечно, найдете их на Эфиопском нагорье. Грэм Хэнкок предполагает (и попробуйте назвать эту версию менее правдоподобной), что и тут не обошлось без ковчега с его способностью уничтожать гравитацию.

comments powered by Disqus