The Prime Russian Magazine

Этой книгой вполне могли бы воодушевиться Борхес или Элиот Уайнбергер, однако относительное бессмертие ей обеспечила лишь детская восприимчивость Ивана Тургенева — без соответствующего отрывка из «Дворянского гнезда» она так и осталась бы заповедным геральдическим трилобитом. Собственно говоря, таковым она по преимуществу и остается, но Тургенев, описывая спартанское детство главного героя, все же походя сделал ей более-менее бессрочную рекламу:


«По воскресеньям, после обедни, позволяли ему играть, то есть давали ему толстую книгу, таинственную книгу, сочинение некоего Максимовича-Амбодика, под заглавием „Символы и эмблемы“. В этой книге помещалось около тысячи частью весьма загадочных рисунков, с столь же загадочными толкованиями на пяти языках. Купидон с голым и пухлым телом играл большую роль в этих рисунках. К одному из них, под названием „Шафран и радуга“, относилось толкование: „Действие сего есть большее“; против другого, изображавшего „Цаплю, летящую с фиалковым цветком во рту“, стояла надпись: „Тебе все они суть известны“. „Купидон и медведь, лижущий своего медвежонка“ означали: „Мало-помалу“. Федя рассматривал эти рисунки; все были ему знакомы до малейших подробностей; некоторые, всегда одни и те же, заставляли его задумываться и будили его воображение; других развлечений он не знал… Бывало, сидит он в уголке со своими „Эмблемами“ — сидит… сидит; в низкой комнате пахнет гораниумом, тускло горит одна сальная свечка, сверчок трещит однообразно, словно скучает, маленькие часы торопливо чикают на стене, мышь украдкой скребется и грызет за обоями, а три старые девы, словно парки, молча и быстро шевелят спицами, тени от рук их то бегают, то странно дрожат в полутьме, и странные, также полутемные мысли роятся в голове ребенка».


Тургенев, очевидно, приписал Лаврецкому собственные страхи и чувства — он сам, будучи ребенком, в оцепенении мусолил странную книгу в Спасском-Лутовинове, она до сих пор хранится в его музее в Орле под инвентарным номером ОГЛМТ ОФ-325 / 1224, изрядно потрепанная и без корешка. Потрепали ее, очевидно, с пристрастием — помимо «Дворянского гнезда» Тургенев неоднократно упоминал об этой книге в письмах, кроме того, еще раз процитировал ее в «Степном короле Лире»: «Попалась ему как‑то картинка, изображавшая горящую свечу… со словами „Такова жизнь человеческая!“». Этой эмблемы в оригинальном сборнике нет, Тургенев здесь пародирует Максимовича-Амбодика, а пародировать, как правило, тянет лишь то, что не выходит из головы.

Книжка, столь занимавшая Ивана Сергеевича, вышла в 1788 г. в Санкт-Петербурге — Тургеневу тогда исполнилось пять лет. Точное ее название — «Емвлемы и символы избранные, на российский, латинский, французский, немецкий и аглицкий языки преложенные, прежде в Амстердаме, а ныне во граде св. Петра напечатанные, умноженные и исправленные Нестором Максимовичем-Амбодиком».

Это было уже второе, екатерининское издание. Первое вышло в Голландии в 1705 г. по указу Петра — дайджест европейских книг соответствующего содержания. По екатерининским меркам издание было скорее соцзаказом — она только что издала жалованные грамоты дворянству и городам, фактически декларации сословных прав, по которым, в частности, у городов появлялся план застройки, соответственно, каждый город и каждый дворянский род должны были иметь свой герб. Эмблемы и символы и стали предтечей гербов. Собственно, сборник Максимовича-Амбодика, а также мальгинский перевод «Начертания гербоведения» У. Х. Гаттерера (1805) были первыми геральд-трибунами для дальнейших государственных поползновений такого толка. Большинство гербов из того каталога до сих пор актуальны — будь то стерляжий герб Саратова или пермский герб с серебряным медведем, волочащим на спине Евангелие в золотом окладе.

Человек, стоявший за вторым изданием искомых «Эмблем и символов», едва ли заслужил эпитет «некий» — то был российский акушер-первопроходец (по крайней мере он первым получил здесь звание профессора акушерства), Ломоносов от гинекологии, принципиальный просветитель и борец с повивальными бабками и «любострастными болезнями, кои приключаются в разных частях человеческого тела». Нестор Максимович Максимович-Амбодик родился под Полтавой в 1744 г. (ambo dic означает «дважды скажи» — это он так лишний раз подчеркнул тождество фамилии и отчества), учился в Страсбурге, заслужив стипендию от княгини Голицыной-Кантемир, там написал научный труд «О печени человека» — в том же городе тогда находился и Гете; есть вероятность, что они могли посещать одни и те же лекции. В 1776 г. он вернулся в Россию, получив пост младшего доктора в Санкт-Петербургском адмиралтейском госпитале. Он первым стал преподавать искусство повивания на русском языке (взамен господствующего немецкого). Необходимость изъясняться публично вынудила его создать соответствующую научную терминологию, которой доселе не было. Дети тогда умирали часто. Его усилиями это стало случаться чуть реже.

Он составлял медицинские словари и диетологические энциклопедии, написал философский трактат о политэкономии «Китайский философ», занимался ботаникой, сочинял стихи и, в частности, переиздал с дополнениями тот самый петровский сборник эмблем, полагая, что слова и образы вместе составляют некий высший смысл, подобно душе и телу.

О характере данной книги лучше сказать словами непосредственно из предисловия, так как более поздняя лексика производит чуть менее пьянящий эффект: «Эмблема есть остроумное изображение, или замысловатая картина, очам представляющая какое ни есть естественное одушевленное существо, или особливую повесть, с принадлежащей к ней нарочитою надписью. Символ — краткая надпись, состоящая в остроумном изречении немногих слов, совершенной смысл в себе заключающих, кои будучи соединены с эмблемою руководствуют нас к познанию другой вещи или повести, исторический, политический, нравственный или таинственный смысл, подобное сему или ознаменование содержащий».

Подобные книги восходят к сборникам XVI – XVII вв., которые были широко распространены во всех литературах Западной Европы, — аллегория плюс загадочная подпись. По сути, для своего времени это был почти комикс, и, как писал большой филолог и фольклорист Буслаев, «все первоначальные идеи, из которых когда‑то, по внутренней потребности, органически возникали художественные формы и греческой мифологии, и христианской символики, и средневекового мистицизма, измельчали и обессмыслились в этих сборниках символов и эмблем, будучи приняты в их внешних выражениях только как знаки разных отвлеченных мыслей».

Однако даже если принять во внимание вышеуказанный процесс измельчания и обессмысливания (который по нынешним временам все же представляется довольно умеренным), все равно перед нами предстает удивительная и странная картина — фоторобот запретного мира. Эмблемы расположены по шесть на странице, и это похоже на иллюминаторы в Зазеркалье.

Если ambo dic подразумевает «дважды скажи», то тут информация скорее трехмерна: рисунок, расшифровка, смысл. С первого взгляда можно понять считанные картинки. Есть, разумеется, общепринятые начертания: предсказуемый змей уроборос с подписью «такова есть вечность, конец зависит от начала», столь же недвусмысленные сатир, феникс, сердце с крыльями (снабженное конспирологической, впрочем, формулой — «они его похищают») или лавровый венец с кратчайшим постулатом — для всего.

Но большинство эмблем действительно являют собой загадку. Что означает верблюд, мешающий ногой воду? Это означает лишь то, что «мутная вода меня услаждает».

Или встречающаяся в самом начале эмблема № 13 — солнце выше нетопыря? Лучше умереть, чем перестать.

За картинками нет единого голоса разума — одни тексты напоминают отрывки из письмовника, другие — афоризмы фамильного склепа, третьи как будто и вовсе принадлежат тем самым повивальным бабкам, с которыми Амбодик-Максимович пререкался за здоровье рожениц. Здесь, как писал по другому поводу Уильям Карлос Уильямс, новая строка — новое сознание.

В этой книге мир явлен живым и тревожным, во всей своей нелепой фигуральной сокровенности. Избыточная архаика порой напоминает сочинения современника Максимовича-Амбодика, большого поэта той поры Семена Боброва. Даже реагировали на них одинаково — подобно тому, как над «Эмблемами и символами» посмеивался Тургенев, Боброва терзали эпиграммами Вяземский и Батюшков. Бобровские стихи действительно напоминают иные подписи под эмблемами:

Вы, розовоперые дрозды
И темноцветные скворцы
Здесь превитающи в тенях!
Стремитеся отсюда вдаль!

Подобно тому как про Боброва писали: «Перед нами как будто не поэма, а каталог минералогического кабинета или описание гербариума», так и Амбодик, наоборот, мешает энциклопедию с элегией. Тут много сентиментализма, в основном орнитологического свойства: горлица на иссохшем древе (пою только для изъявления моей жалостной горести); та же горлица, но на сучке (пение мое есть воздыхание), наконец, куропатка, вылупившаяся из яйца (нет мне времени быть в праздности, лишь токмо я родилась, то уже и тружусь). Есть постулаты одиночества и аскезы: № 387 — кедр посреди змей (отнюдь не имею дела до вас), № 21 — подсолнух (я не гонюсь за маловажными вещами), № 373 — нагая женщина в песках (желаю только бессмертия, все земное презираю). Некоторые образы — настоящая хонтология, явленная в часы бессонницы. Например — в небе висит геометрически прямой угол. И подпись: ничего не ищу, кроме своей правоты. Или — аист пожирает змею со словами: «Желал бы я перегубить их всех». Тут поговорка становится коаном, и зачастую все приобретает почти восточный характер — просто стул (бесполезен для прохаживающегося, но нужен тому, кто не покоится), просто дрозд (не всякому можно птицею быть), просто гриб (скоро родился, скоро и пропал). Есть прекрасные сельскохозяйственные хокку — например, № 415 — тыквы (они суть естественны. Природой производятся).

Или № 53 — белая капуста (моя крепость происходит от моей белизны). Мораль зачастую подвижна. Например, разглядывающему свое отражение Нарциссу посвящены две эмблемы, но на одной написано «познай самого себя», а на другой — «бедственно впасть в самолюбие». Есть также сложная разветвленная система звезд, каждая со своим смыслом, более антропологическим, нежели астрологическим. У первой Прометей ничего не отнял, сверкание ее не умалилось. Другая звезда, что в небе потемнее, клонит, а не неволит, ведет, но не принуждает. Третья звезда (между туч) снабжена надписью — кто знает, добра они или зла? Четвертая звезда падает (хотя исчезну — лишь бы сияла), наконец, последняя звезда мерцает над гробом (счастлив своей кончиной). Есть, впрочем, еще комета, которая «не без боязни видится».

Тут есть дидактические эмблемы (этот раздел самый скучный) — сокол, гремушку грызущий (его шум ему же и вреден), или медведь, потопляющий в воде пчелиный улей (убегай посредственных советов), или мертвый лев, на коего зайцы скачут (стыдно живому биться с мертвым), есть ухватистые притчи, есть приметы (лебедь на гробу предвещает свою и людскую смерть), есть почти заклинания, есть почти алхимические формулы — о соколе, стремящемся на зайца (низлетаю самопроизвольно. Сам собою сие творю. По-английски это звучит почти как девиз Телемской обители — do it willingly). Тут есть персонификации чувств (страх — это бледный отрок с зайцем у ног, гнев — человек сухощавый с розгами в руке и петухом за пазухой, лень — дева с растрепанными власами с песочными часами, обозначающими потерянное время, суеверие — старуха с повязкой на очах и с совой или кроликом), иконологические описания стихий (воздух — женщина, сидящая на облаках с хамелеоном в руках). Есть устойчивые образы: кипарис — знак смерти, лавр — победа, плющ — попойка, а гиппопотам означает всего лишь страну, где он родился, собственно Египет (у того же Боброва ассоциировался почему‑то с Россией). Отчетливы образы времени: будущее — солнце на колеснице; настоящее — младенец, пускающий мыльные пузыри, прошедшее — кончившиеся песочные часы.

Суть Просвещения заключалась в утверждении расколдованного мира, в преобладании естественного над сверхъестественным. Цель же этой книги — упорядочить мир, не теряя при этом его загадочных свойств. Дать понять, но оставить широчайший простор для толкований. Как на эмблеме с паутиной и подписью — и есть и нет. И то и се. Ни да ни нет. Тут разумная пропаганда (кое‑где в эмблемах можно усмотреть намеки на права человека и индивидуальную свободу) движется по магической стезе — тут циркуль уравнен в правах с некоей волшебной тростью, а всякая схема проезда должна помнить о том, что еще недавно была лабиринтом. Тут как у Руссо — вера не в прогресс, но в самосовершенствование, потому что созерцание капусты на земле и прямого угла в небе едва ли способствует распространению научного знания, но, бесспорно, пригодно для медитаций, особенно в юном возрасте, а также развития мнемонических навыков.

Как справедливо замечено у Тургенева, самый популярный персонаж «Эмблем и символов» — это Купидон, деятельность которого многообразна и прихотлива. Купидон плавает на лебеде, рубит дерево топором, несет в руке свое сердце («не могу гореть и молчать»), поливает цветник, не терпит сотоварища («в любви нет соразделения»), втыкает огонь в ящик с поджогой, ловит птиц, учит Геркулеса прясти, ест чеснок из рук Венеры («любовь горька»), забирается на голубятню, угрызается пчелами, правит кораблем, валяется с любовницей на цветущем поле («великое множество, великий недостаток»), наконец, дерется с другим Купидоном («брань умножает любовь»).

Присутствие Купидона, вероятно, это отголосок дидактико-аллегорической поэзии Средневековья, например «Романа о Розе» с его Амуром, — жанр видений вполне прижился и в книге Амбодика. Максимович-Амбодик был известен тем, что изготовлял акушерские фантомы, на которых обучал процессу родов, и его эмблемы — это тоже своего рода ситуативные фантомы, элизиум теней. За этими плоскими и емкими, как содержимое медальона, картинками встает ощущение многомерного, неразношенного мира, в котором морж, например, везде вне опасности, совы не то, чем они кажутся, и велика разница между надеждой и существованием.
Тургенев навязал эту книгу детским годам Лаврецкого, которые, как следует из романа, слишком затянулись, — тот вступил во взрослую жизнь могучим букой, не зная ни наук, ни любовного этикета, что ему очень скоро и аукнулось. Геральдику же отец навязывал ему для поддержания рыцарских чувств, которых ему действительно было не занимать.

В сущности, что нам искать в этой книге — три века спустя? Разве что отголоски нового романа Сорокина? «Эмблемы и символы» заслужили право быть любопытной и витиеватой, а впрочем, мало к чему сегодня пригодной забавой (если не считать ее собственно исторической и геральдической ценности) — такие любят десятками вывешивать на http://publicdomainreview.org. Однако эта книга все еще шелестит станицами, потому что мы по‑прежнему смотрим на нее глазами ребенка. Мало какой фолиант той поры хранит на себе печать удивленного детского взора, и только задумчивые усадебные страхи Ивана Тургенева выделяют эту коллекцию из тысяч других, затрепывая ее корешок до полного ликующего обветшания. Собственно говоря, это и есть своего рода искусство повивания — бессрочная возможность поставить себя на место тогдашнего мальчика, завороженного классификацией несбыточного. Тут вступает в дело ностальгия иного, высшего порядка, описанная уже не Тургеневым, но Буниным: ностальгия по тому, чего у тебя не было, что существовало за сотни лет до твоего рождения, однако же принадлежит тебе по особому праву той самой странной полутемной мысли, которая будет все воплощаться и воплощаться и иногда отчетливо призывать, как в песне, написанной три века спустя, — пойди подружись с геральдическим львом.

Редакция благодарит Центр книжной культуры
«Гутенберг» за предоставленный
экземпляр книги

comments powered by Disqus