The Prime Russian Magazine

Уильям Данлоп

Пейзаж как вервольф

Холмы ежатся, их контуры все отчетливей; мрак наваливается, ветер проголодался — встает, потягивается и нащупывает загривок колючей пустоши, кудлатой, как шерсть живая.

Слоны, носороги, львы, гиены — все эти звери ассоциируются у нас с тропиками. Но еще совсем недавно (в геологических масштабах) они спокойно переносили холода, гораздо более сильные, чем в современной Северо-Западной Европе. Прямобивневый слон (Elephas antiquus), близкий родственник азиатского, обитал во многих областях Европы и исчез лишь около 40 тыс. лет назад. Еще дольше продержался шерстистый мамонт, предпочитавший принципиально иные экосистемы (слоны кормились молодыми побегами в лесах с умеренным климатом, мамонты паслись в холодных степях). Одна реликтовая популяция мамонтов обосновалась в месте, недоступном для двуногих охотников, — на острове Врангеля у северного побережья Сибири — и просуществовала в этой «крепости» до бронзового века. Три вида носорогов — шерстистый, носорог Мерка и узконосый носорог — сосуществовали в Европе с людьми. По России бродили два чудовища, тоже исчезнувшие примерно 40 тыс. лет назад, — эласмотерий сибирский (Elasmotherium sibiricum) и эласмотерий кавказский (Elasmotherium caucasicum). То были горбатые носороги величиной со слона, рост в холке — восемь футов, вес — до пяти тонн. Слоны разгуливали по Европе, Азии, Африке и обеим Америкам; носорогов ни в Южной, ни в Северной Америке никогда не бывало, но они обитали по всему Старому Свету. За последние 50 тыс. лет ареалы и разнообразие вышеперечисленных видов уменьшились, поскольку люди на них охотятся. Сначала зверей истребили в Европе, затем (в случае слонов) в обеих Америках, позднее на Ближнем Востоке и в Северной Африке, затем почти во всей Азии и, наконец, почти во всей Африке. В наше время защитники животных отчаянно пытаются — часто безуспешно — спасти последние крохотные популяции видов, которые когда‑то господствовали почти на всей планете, господствовали совсем недавно — кажется, рукой можно дотянуться. Когда в XIX в. на Трафальгарской площади вырыли котлован — должно быть, для установки колонны Нельсона, — обнажились слои речной гальки, изобилующие костями гиппопотамов; всего‑то сто тысяч с гаком лет тому назад эти звери купались там, где теперь не протолкнуться среди туристов и голубей. Тогда же, а кроме того при раскопках в ХХ в., на площади были найдены кости прямобивневых слонов, гигантских оленей, гигантских туров и львов. Представляете, на месте современного памятника настоящие львы вскидывали головы задолго до того, как сэр Эдвин Ландсир1 приступил к работе.

1

Сэр Эдвин Ландсир — британский художник и скульптор, изваял львов для памятника Нельсону на Трафальгарской площади. (Здесь и далее примеч. пер.)

Эти львы были крупнее современных африканских, но, вероятно, принадлежали к тому же виду. Они гонялись за северными оленями на ледяных пустошах Европы и исчезли в Великобритании лишь 11 тыс. лет назад, в начале мезолита, когда люди вновь заселили эти края. Примерно до тех же времен в Европе жили пятнистые гиены, доныне обитающие в Африке (на Трафальгарской площади найдены их окаменевшие фекалии). Гомотерии (Homotherium species) — саблезубые кошки величиной со льва, славные своими огромными кривыми клыками, — питались, наверное, исключительно детенышами слонов и носорогов. Слоны, носороги и охотившиеся на них кошачьи, вероятно, доминировали в экосистеме в предыдущую межледниковую эпоху, которая завершилась примерно 115 тыс. лет тому назад (в геологическом масштабе это мгновение ока). Занятные особенности некоторых наших растений — возможно, рудименты адаптации к особенностям вышеупомянутых зверей. Слоны имеют обыкновение ломать или вырывать деревья. Пожалуй, это объясняет, почему дуб, ясень, бук, липа, платан, клен полевой, каштан европейский, орешник, ольха и ива заново дают побеги в месте, где ствол обломан. В Восточной и Южной Африке есть десятки видов деревьев, которые вновь дают побеги — или пневую поросль — из обломанного ствола. Экологи полагают, что это реакция на атаки слонов, выработанная в ходе эволюции. Обламывая африканские деревья — мопани, акацию бледную, — слоны улучшают свой рацион, ведь молодые побеги искалеченных деревьев у них прямо «под хоботом» и вдобавок питательнее, чем старые ветки. Деревья, способные выдержать столь навязчивое внимание слонов, часто становятся в их ареалах доминирующими видами: способность давать поросль — большое преимущество при естественном отборе. Но, как ни странно, специалисты по европейским экосистемам, видимо, прошляпили эту очевидную связь между слонами и порослью. Очередной пример синдрома «смещенной точки отсчета». Экологи не всегда осознают, что изучаемые ими экосистемы ранее были сильно видоизменены человеком, не понимают, что к нынешнему времени живая природа сильно оскудела и растеряла сложность. Присутствие слонов также могло бы объяснить, отчего у деревьев европейского подлеска — падуба, тиса и самшита — такая прочная (попробуй‑ка сломай!) древесина и такие мощные корни. Эти растения, в отличие от деревьев с хорошо развитой кроной, легко повалить, пока они молодые. Вот они и защищаются по‑своему. Есть также деревья, которые не погибают, даже утратив значительную часть своей коры. Возможно, это тоже плод адаптации к привычкам слонов: те часто обдирают кору с деревьев бивнями. Полосатая «шкура» березы — пожалуй, тоже защита от слонов: черные трещины мешают сильно ободрать белую «кожицу». Та же история эволюции может объяснить, почему работают традиционные методы формирования живой изгороди: искривление, расщепление и почти полная рубка дерева на корню. Просто для живых изгородей мы используем деревья, которые когда‑то притерпелись к подобным издевательствам со стороны слонов. Длиннющие колючки терна — перебор, если надо защититься от оленя, но как оборона от носорога — в самый раз. Носорогов, а заодно и деревья, которые они объедали, отогнало на юг последнее наступление ледников. Когда лед отступил, носороги уже были истреблены охотниками. А вот деревья вернулись в Северную Европу, где больше не было животных, обороняться от которых их научила эволюция. Наши экосистемы — призрачные реликты минувшей, но все же близкой, если мерить шкалой эволюции, эпохи. Деревья вооружаются, чтобы отбиться от отживших угроз, точно так же как наша психика сохраняет арсенал, без которого не выживешь среди чудовищ. Даже если вышеизложенные гипотезы не повлекут за собой реинтродукцию слона и носорога, они ведь преображают тривиальные вещи в необычайные, правда? Задумайтесь: самые обычные наши деревья приспособились к сосуществованию со слонами, в их тени мы можем разглядеть исполинских зверей, свидетелей эволюции человека, и следы жизни этих зверей отыщутся в любом парке, на любом бульваре и любой тенистой улочке… Эта мысль переполняет мир новыми чудесами. Палеоэкология — исследование экосистем прошлого, дающее ключ к пониманию нашей собственной экосистемы, — все равно что волшебные ворота, ведущие нас в зачарованное королевство.

* * *

Они заслышали нас задолго до того, как я их увидел, и лес кишел странными голосами — повизгивание, рычание, ржание и еще один звук, столь низкий, что я слышал его не только ушами, но и грудной клеткой: долгий, резонирующий гул, словно бы самая низкая нота церковного органа.
Когда впереди завиднелась изгородь, шум усилился. Животные столпились у ворот. Ну прямо толстухи в туфельках на шпильке: бедра массивные, лодыжки кокетливо-тонкие, заканчиваются копытами. Тела — этакие почти что прямоугольные глыбы, обросшие густой щетиной; их зимние шубки хотелось назвать белокурыми. Рыльца — изящные, длиннющие, похожи на миниатюрные хоботы. Учуяв содержимое нашего ведра, хохлатая, горбатая альфа-самка, этакий долговязый живой таран, растолкала других животных. Когда мы высыпали гранулы на землю, кабаны замурчали и зарычали, иногда срываясь на визг и писк, когда здоровенная свиноматка отгоняла собратьев от пищи. Кабаны прямо‑таки вспахивали мягкую почву. К корму их вело не зрение (глазки у них маленькие, осоловелые), а гораздо более чуткие органы, расположенные в районе рыла. Почва за изгородью была вскопана и словно бы взбита; вся огороженная территория — двенадцать гектаров — изобиловала бороздами и выемками. Собственно, для того‑то сюда и завезли кабанов: им поручено выкорчевать разветвленные корни папоротника-орляка, который затеняет почву и не дает развиваться сеянцам деревьев, а также взрыхлить грунт, чтобы семена могли прорасти. Раньше, хотя уцелевшие, уже очень немолодые деревья осыпали землю дождем из семян, ни один сеянец не выживал: орляк образовал непреодолимые барьеры. Кстати, орляк смог завоевать эти оголенные земли, так как его конкуренты исчезли ввиду интенсивного выпаса скота.
Я поостерегся бы называть этих кабанов дикими. Их хозяева соблюдают британский закон об опасных диких животных, а значит, вынуждены обходиться с ними, точно смотрители в зоопарке. Эти кабаны (а также бобры, виденные мной в Уэльсе) живут за высокими изгородями, к которым подведен ток. Но в других уголках Британии кабаны начинают заново обосновываться без позволения властей. Первый массовый побег с кабаньих ферм случился во время урагана 1987 г., когда деревья, поваленные ветром, ломали заборы. Все эти годы кабаны продолжают сбегать с ферм и из частных зоопарков. На данный момент они основали не менее четырех маленьких колоний в Южной Англии и, возможно, еще одну в Западной Шотландии. Плодятся они быстро. Власти заявляют: если никто не возьмется систематически уничтожать кабанов, через 20 – 30 лет они расселятся по многим областям Англии. Я лично был бы очень рад, но сознаю, что не все разделяют мое мнение. Кабаны слывут лютыми зверями, хотя, как и в случае многих других крупных диких животных, их свирепость сильно преувеличена. Кабаны действительно атакуют собак, если те их преследуют, или людей, если те, фигурально говоря, загоняют их в угол, но исследователи пишут: хотя кабаны населяют всю континентальную Европу, «мы не смогли обнаружить в литературе никаких подтвержденных сообщений о неспровоцированных нападениях диких кабанов на человека». А каковы будут последствия для сельского хозяйства? По оценкам властей, риск, что дикие кабаны станут переносчиками экзотических болезней (чумы свиней или ящура), невысок, но для посевов кабаны действительно опасны. Впрочем, чиновники добавляют, что урон, «вероятно, будет небольшим по сравнению с ущербом от более многочисленных диких животных, например кроликов». Дикие кабаны могут также прорываться в загоны с домашними свиньями, убивать самцов и крыть самок. Зато кабан станет катализатором некоторых динамичных процессов, которых не хватает нашей экосистеме. Кабан — один из так называемых ключевых биологических видов2, то есть видов, стимулирующих бурную жизнь в своих ареалах.

2

Ключевыми называют виды, влияние которых на экосистему непропорционально велико по сравнению с их численностью.

У британских лесных массивов есть одна особенность: в напочвенном покрове часто доминирует какой‑то один вид трав, будь то пролесник, дикий чеснок, колокольчик, папоротник-орляк, костенец, мужской папоротник или ежевика. Эти монокультуры, как и пшеничные или рапсовые поля, иногда порождаются вмешательством человека, как то истреблением кабанов. Наведайтесь в мае в Беловежскую Пущу на востоке Польши, самую относительно нетронутую экосистему в Европе, насладитесь пестротой красок — десятками видов цветущих растений, которые теснят друг друга, — и вы поймете, сколько потеряла Великобритания и как сильно кабаны преобразуют свою среду обитания. Я понимаю, что многим будет жаль сплошных ковров из колокольчиков, которыми знамениты некоторые британские леса. Соглашусь: эти заросли великолепны, как и поля лаванды или льна, но я вижу в них признак нищеты, а не изобилия экосистемы. Колокольчики смогли вытеснить другие виды из лесов в том числе потому, что исчезли животные, раньше не позволявшие им своевольничать. Дикие кабаны и колокольчики преспокойно сосуществуют, но дикие кабаны и колокольчики-монокультура — вряд ли. Кабан подкапывается под корни и вообще рыхлит почву в лесу, места его лежки превращаются в крохотные пруды и миниатюрные болота. Иначе говоря, кабан создает ареалы для целого сонма разнообразных растений и животных, изменчивую мозаику миниатюрных экологических ниш, которые появляются и исчезают на пути кабаньих стад. Кабаны — самые неряшливые животные, когда‑либо обитавшие в нашей стране со времен ледникового периода. И все любители природы должны сказать им спасибо за эту неряшливость. Это благодаря кабанам в бесплодных местах начинают расти деревья (живой пример — вышеописанные животные, за которыми я наблюдал). Кстати, более замысловатый эксперимент доказал: там, где кабанам позволяют подкапывать корни, легко укореняются юные сосны и березы, а вот чащи, где нет кабанов, почти не самовосстанавливаются. На огороженной территории, где я побывал, ученые подметили: дрозды и завирушки следуют за кабанами и кормятся там, где животные раскопали землю. Возможно, дрозд эволюционировал вместе с кабаном, совсем как волоклюй вместе с крупными млекопитающими в Африке. А когда кабанов не стало, дрозд пристроился к людям, к садовникам, оказывающим ему ту же услугу. Британское правительство умыло руки — отказалось, хотя это его долг, разрабатывать меры в связи с возвращением кабанов. Рассудило так: пусть землевладельцы — госорганизации или частники — сами решают, жить кабанам или умереть. Иначе говоря, власти увиливают от ответственности. Но кабаны принадлежат всем и никому, так позвольте нам, гражданам, коллегиально принять решение об их судьбе. Между тем позиция правительства — еще и залог того, что в большинстве случаев кабанов уничтожат без долгих размышлений, не исследуя проблему, не советуясь с экспертами: ведь землевладельцы как класс обычно относятся к диким животным (кроме тех, на которых можно охотиться для развлечения) крайне враждебно. Собственно, Комитет лесоводства и другие землевладельцы уже начали уничтожать кабанов столь быстро, что им грозит полное истребление. Комитет оправдывает свои действия тем, что кабаны якобы наносят «значительный ущерб» лесам. Что он вообще имеет в виду? Нелепо утверждать, будто эндемический вид может нанести ущерб эндемической экосистеме, если его численность намного ниже естественной. То, что Комитет лесоводства называет ущербом, биолог назовет естественными процессами. Но, пожалуй, есть один способ смягчить сердца даже самых категоричных землевладельцев — отнести кабанов к единственной категории животных, которую землевладельцы ценят. То есть позволить кабанам превратиться в промыслового зверя. В Швеции, Франции, Германии, Польше и Италии теперь существует могущественное лобби, защищающее кабанов из своей корысти. Это охотники, которые выслеживают кабанов в лесу и палят по ним из мощных ружей. Выручка от продажи лицензий охотникам направляется на компенсации крестьянам за посевы, потравленные кабанами. Лицензионная охота, похоже, изменила отношение французского общества к кабанам: из вредителей сельского хозяйства они превратились в ценного промыслового зверя. Есть и другие, менее деструктивные способы подзаработать на кабанах. Дженни Фаррент, хозяйка фермы в Восточном Суссексе, обнаружила на своей земле диких кабанов, когда те повредили плети хмеля. Но Фаррент решила не воевать с кабанами, а извлечь из их присутствия выгоду: она завлекает туристов шансом понаблюдать за кабанами. Если землевладельцы, сейчас уничтожающие кабанов без разбора, дадут нам шанс изыскать другое решение, мы вскоре станем ценить и оберегать диких кабанов, а также, возможно, большую часть нашей былой и будущей дикой природы. Кабаны, за которыми мне довелось понаблюдать, — лишь один из элементов самого амбициозного проекта по ревайлдингу3 в Великобритании.

3

Ревайлдинг — возвращение среды обитания в ее естественное состояние.

Они живут в поместье площадью 10 тыс. акров в Горной Шотландии. Организация Trees for Life купила это поместье у наследников одного итальянца, охотника на крупную дичь. Trees for Life надеется сделать поместье сердцем огромного массива земель, возвращенных в естественное состояние. Руководитель проекта — один из самых своеобразных людей, каких я видел в жизни. Если бы мне заранее рассказали об Алане Уотсоне Фетерстоуне и некоторых его убеждениях, я, возможно, никогда бы сам к нему не обратился. Понимаете, с годами — наверное, потому, что я провел слишком много времени в лагерях протеста, — у меня завелись кое‑какие предрассудки, которые казались мне самому благоразумными предосторожностями. Я шарахаюсь от людей, которые уверяют, что совпадения не бывают случайными, или что любимые растения лучше растут, или живут в Финдхорне (основанном в 60‑х годах поселке высокодуховных людей на берегу залива Мори-Ферт; давным-давно я туда наведался и заключил, что это какой‑то нескончаемый фестиваль хромой логики и несусветных бредней). Я также держусь подальше от мужчин, которые собирают волосы в хвост. Так вот, Алан относится ко всем вышеперечисленным категориям, но ничуть не похож на стереотипы, которые у меня с ними (возможно, напрасно) ассоциируются. Алан — талантливый предприниматель, человек дельный, целеустремленный, одержимый — мог бы преуспеть в любой сфере. Никогда не повышая голос, не самоутверждаясь, он твердо провел множество сделок и без напряжения находил общий язык со всеми. Сбор пожертвований, поиск персонала, реструктуризация, сокращение штатов, логистика, наука, полевые исследования — Алан, похоже, без видимых усилий контролировал всю работу, но охотно делегировал задания своим сотоварищам, не проявляя никаких симптомов психологического «синдрома основателя» — не пытался «закрепить за собой территорию» и тому подобное. Алан родился в Эйрдри, фабричном городке неподалеку от Глазго. Когда его семья переселилась в Стирлинг, он заинтересовался лесами и водами в окрестностях своего дома. После окончания университета Алан прожил четыре года в Северной Америке: работал на табачной плантации, был маляром и маркшейдером. Потом вернулся в Шотландию, поселился в Финдхорне, где возделывал сад и уверовал в то, что мне как‑то чуждо, — в теорию, что «растения пышно расцветают в атмосфере любви». Однажды он поехал в Глен-Аффрик, увидел тамошние деревья — то были жалкие остатки древнего каледонского леса — и потрясенно огляделся. «Я и не знал, что в Шотландии такое есть. Похоже на Канаду или на запад Штатов. Я раньше думал, будто холмы, поросшие вереском, и голые горные долины, — это естественно. Но одновременно я узнал, что остатки каледонского леса сохнут на корню. И я почувствовал, почувствовал нутром: эта земля просит о помощи. Взывает к нам. Это чувство не оставляло меня много лет». В 1986 г. Алан организовал в Финдхорне экологическую конференцию. В финале людей попросили «встать и взять на себя обязательства перед планетой Земля».
«В 80‑х я увидел эти места, — рассказывает Алан, — и понял: надо что‑то делать. Видя обрубки стволов на торфяниках и уцелевшие деревья, я спросил себя: что говорит нам эта земля? Какую историю она нам рассказывает? Я поставил вопрос так: что природа стремится тут сделать? Этот подход принципиально отличается от концепции „человек — царь природы“. Ревайлдинг земель —не что иное, как смиренность, уступчивость». Алан надеется: самое позднее через 50 лет на этих землях обоснуются глухари, скопы, беркуты, рыжие белки, кабаны, бобры и, возможно, даже рыси. Но это лишь наименее спорные его предположения. «Моя цель — к 2043 г. вернуть в Шотландию волков. То есть спустя 300 лет после того, как здесь, по легенде, был убит последний волк. До 2043 г. осталось недолго, всего‑то три десятка лет. Экологическая обстановка позволяет поселить здесь волков хоть сегодня. Загвоздка в экономических и культурных препонах». Я стоял под чахлой сенью старых деревьев, загораживая лицо от колючего ветра, и пытался уяснить смысл слов Алана. Мой мозг энергично заработал, мысли объяли мир, который внезапно сделался изменчивее, увлекательнее, непредсказуемее, чем мне казалось раньше. По спине пробежали мурашки: я словно бы переступил запретную черту, заразился чьей‑то табуированной, неприемлемой идеей. Но тут же подступили сомнения и растерянность. Вернуть волка — разве это возможно? Разве это позволительно? Или такое даже воображать недопустимо?

* * *

…Почему я жажду реинтродукции исчезнувших животных? Не стану лукавить и прикидываться. Возможно, из предыдущей главы вы заключили, что мною движет желание обуздать наводнения или эрозию почвы или поставить заслон для эпидемий. Что ж, это, конечно, ценные побочные эффекты, но у меня другие мотивы. Я зачарован чудесами природы, ее богатствами, ее беспредельной способностью удивлять; я упиваюсь чувством свободы, когда радостно странствуешь по суше или воде, не ведая, что увидишь вскоре, кто вдруг вынырнет из чащи или из моря, кто, может быть, наблюдает за тобой незаметно. Так вот, я полагаю, что без исчезнувших животных экосистема перекошена, урезана, дисфункциональна. Я могу привести какие угодно резоны: научные, экономические, исторические и гигиенические, но ни один из них не описывает мои собственные мотивы.
Я живу в Великобритании, а значит, мне постоянно напоминают о масштабе наших утрат. По словам биолога Дэвида Хетерингтона, директора проекта «Дикая кошка Кэрнгормса», Великобритания — крупнейшая страна Европы и почти всего мира, где вымерли все крупные плотоядные. Британия также потеряла больше эндемических видов крупных животных, и хищников, и травоядных, чем любая другая европейская страна за исключением Ирландии. Кроме того, Британия выделяется среди европейских стран особой медлительностью и настороженностью, когда речь идет о ревайлдинге земель и реинтродукции исчезнувших видов. Возможно, это как‑то связано с тем фактом, что в Британии много земель сконцентрировано в руках крупных владельцев (по этому показателю мы на одном из первых мест в мире). В Великобритании крупные землевладельцы на редкость влиятельны, а многие из них (хоть и не все) нетерпимо относятся к диким животным, потенциально конкурирующим с охотничьей дичью (или поедающим эту дичь), и крайне подозрительно смотрят на попытки изменить порядки в их поместьях. Правда, эти землевладельцы — малочисленное меньшинство и чисто количественно, и по воззрениям. Но именно они предопределяют политику в отношении сельской местности, и без их согласия мало что сделаешь. Организация Rewilding Europe намерена к 2020 г. подстегнуть восстановление экологических процессов на площади в миллион гектаров в континентальной Европе, а также поощрить другие организации взять под опеку еще десять миллионов. Похоже, проект идет по графику. Первая фаза восстановления — работы в дельте Дуная, Южных и Восточных Карпатах, горном массиве Велебит в Хорватии и в своеобразных лесистых саваннах Испании и Португалии (испанцы называют их «деэса», а португальцы — «монтаду»). Дельта Дуная — это крупнейшие в мире заросли тростника и последний в Румынии девственный лес (попадаются даже 700‑летние деревья). Несмотря на все усилия диктатора Чаушеску и крайне опрометчивый проект Всемирного банка, значительная часть болот осталась неосушенной, многие реки по‑прежнему текут свободно. Многие плотины, объекты аграрной инфраструктуры и насосные станции, спроектированные застройщиками, развалились или остановлены. В дельте водятся пеликаны, выпи, восемь видов цапель, кобчики, сизоворонки и щурки, зуйки, много видов гусей и поганок, удоды, иволги, жерлянки, гигантские сомы, осетры весом почти в тонну. Но эндемические млекопитающие практически истреблены охотниками. В громадных лесах и на пойменных равнинах Восточных Карпат — на территории, которую поделили между собой Польша, Словакия и Украина, — доныне сохранились зубры, рыси, волки, медведи и бобры. Крестьяне разъехались, бросив земли, и связи между раздробленными экосистемами начинают восстанавливаться. В Польше миллион с гаком туристов — в большинстве своем поляки — ежегодно посещают эти горы, чтобы прогуляться и понаблюдать за животными. Но в Словакии в старых чащах продолжаются лесозаготовки, поскольку еще толком не осознан потенциал других способов извлечения дохода. В Южных Карпатах, в Румынии, где я когда‑то провел три волшебных недели в походе, сохранилось много мест с естественной границей леса. На полянах в лесистых долинах мне встречались целые тучи бабочек — иногда даже тропинку трудно разглядеть. В этих горах водятся волки, кабаны и медведи, на значительных площадях теперь хорошо поставлена охрана. Специалисты по ревайлдингу намерены ограничить охоту, чтобы выросли популяции серн и благородных оленей, а также реинтродуцировать зубров, бобров и белоголовых грифов. В 2012 г. в заповеднике Вынэторь Нямц были выпущены на волю первые пять зубров (дикие зубры вымерли в Румынии 160 лет назад). Горный массив Велебит на побережье Адриатики высотой почти 6 тыс. футов уже кормит рысей, диких кошек, волков, медведей, серн и кабанов, а также поразительное множество видов птиц, змей и бабочек. В деэсах и монтаду Испании и Португалии медленно (путем реинтродукции животных, выращенных в зоопарках) восстанавливается популяция самого редкого вида диких кошачьих в мире — иберийской рыси, которая вымерла во многих своих традиционных ареалах. Власти Испании и Португалии создали заповедники площадью более миллиона гектаров, чтобы сохранить рысей, испанских могильников, стервятников, диких иберийских козлов и других местных животных. Во всех этих районах организация Rewilding Europe стремится продемонстрировать, что население может извлечь из восстановления экологических процессов большую выгоду, чем получали промышленные и аграрные отрасли, которые раньше использовали эти земли. Организация надеется реинтродуцировать исчезнувшие виды и увеличить популяции животных, которых даже в наше время истребляют. Правда, подход Rewilding Europe вызывает у меня сомнения: организация намерена предотвратить повторное облесение в районах, где ревайлдинг происходит сам собой, а именно усилить эффект от выпаса диких травоядных. Опираясь на гипотезу Франса Веры, что именно дикие травоядные, выедая растения, создали в Европе ландшафт типа саванны, Rewilding Europe утверждает — вопреки весомым и многочисленным доказательствам, — что интенсивный выпас увеличит биоразнообразие. Есть опасность, что в проектах Rewilding Europe чрезмерное стравливание пастбищ скотом будет заменено чрезмерным стравливанием дикими животными, чьи популяции будут искусственно увеличены. Иначе говоря, эта организация, похоже, стремится управлять ревайлдингом, а это, на мой взгляд, противоречит самой идее ревайлдинга. Как бы то ни было, от двух сотрудников Rewilding Europe я услышал фразу, которой давно уже не слыхал от экологов: «Деньги — не проблема». В континентальной Европе общество так увлеклось идеей ревайлдинга, что первая фаза вышеупомянутых проектов финансируется в полной мере. В 1997 г. туристические компании и организации, защищающие дикую природу, учредили фонд PAN Parks Foundation, надеющийся закрепить за собой еще миллион гектаров земли, которая, так сказать, «сама собой управляет». На данный момент этот фонд охраняет 240 тыс. га в Швеции, Финляндии, России, Эстонии, Литве, Белоруссии, Румынии, Болгарии, Италии и Португалии. В 2012 г., после десяти лет переговоров, фонд создал первую «трансграничную дикую местность», как он сам выражается — единую охраняемую территорию, в которую входят национальные парки Финляндии и России. В ее пределах полностью запрещены охота, выпас скота, заготовка леса, горнодобывающие работы и другие виды добывающей промышленности. Организация «Всемирный фонд дикой природы» помогает охранять около миллиона гектаров в Карпатах и бассейне Дуная, соединяет существующие национальные парки с районами ревайлдинга в Сербии и Румынии. Существует также Wild Europe — коалиция организаций, защищающих дикую природу. Коалиция надеется создать специальные «экологические коридоры» и восстановить опустошенные земли, чтобы дикие животные могли, переходя из заповедника в заповедник, странствовать по всему континенту. Правительство Польши намерено расширить площадь невозделанных земель вокруг Беловежской Пущи, крупнейшего девственного леса Европы. Правительство Германии взяло на себя обязательство к 2020 г. провести ревайлдинг на 2 % территории страны. Почти во все страны, кроме Великобритании и Ирландии, возвращаются харизматичные виды крупных диких животных. Волки распространились почти по всей Европе. Например, во Франции, где волков истребили в 1927 г., они вновь появились в 1993‑м, и теперь их более 200, не менее 20 стай. Причем некоторые стаи перебрались в Швейцарию. Учтите, что люди не оказывают французским волкам никакого целенаправленного содействия, — они просто воздерживаются от их убийства. В Германии волков не было почти сто лет, но в конце 1990‑х они начали приходить из Польши и теперь образовали примерно дюжину стай. В Испании в 70‑е годы волков едва не уничтожили, но с тех пор их количество увеличилось пятикратно, примерно до 2,5 тыс. особей. В Италии и Польше тоже быстро растет поголовье волков. В Бельгии в 2011 г. — спустя 113 лет после вымирания волка на этой территории — камера-ловушка запечатлела волка, который куда‑то волок оленью тушу. Другого волка — а может, того же самого, — в 2011 г. видели в Нидерландах. Что до поголовья медведей, то за последние 40 лет оно увеличилось в два с лишним раза. Правда, во Франции, Италии и Испании количество медведей упало до критической отметки, но в Скандинавии, странах Балтии, Восточной Европе, России и на Балканах им позволяют множиться. На данный момент в Европе около 25 тыс. медведей. В Австрии медведи вымерли еще в XIX в., но в наше время были постепенно реинтродуцированы, хотя дело шло очень негладко: медведь — самый опасный и сложный из крупных диких зверей Европы. Величественные зубры (некоторые самцы весят больше тонны) когда‑то бродили по лесам и степям от Центральной России до Испании. К 1927 г. дикие зубры вымерли, в зоопарках оставалось всего 13 особей. Несколько потомков этих последних зубров в 1952 г. были выпущены в Беловежской Пуще. Вскоре после краха коммунистического режима я провел там две недели. Это было поздней весной. Я взял напрокат велосипед и бесшумно ехал на нем по песчаным тропкам, а завидев перспективное место, крался на цыпочках сквозь кустарник. Беловежская Пуща, в жизнь которой почти не вмешиваются лесничие, — экосистема, которую, наверно, счел бы привычной человек из раннего мезолита. Необъятные дубы и липы (радиус ствола равнялся длине моего велосипеда) достигают высоты 100 футов, не разветвляясь. Упавшие деревья превращаются в непреодолимую преграду, которая на рыхлой почве выполняет функцию дамбы, так что образуются крохотные пруды. Поверхность земли в лесу — сплошной лабиринт из валежника. Между поваленными стволами, похожие на барашки пены в море, виднелись черемша, чистотел, чина весенняя и ландыши. Я потревожил кабанов с поросятами, рыжих белок, рябчиков, черного дятла и какую‑то огромную птицу — возможно, филина. Однажды, когда я прятался в тростниках у реки, протекающей через лес, и подстерегал — правда, напрасно — бобров, которые аккуратно, прямо как в мультфильме, повалили березы, над моей головой пролетел дупель. Черные аисты прочесывали луга под крики лягушек и коростеля. Зубров я видел всего два раза. В первый раз мне навстречу из‑за поворота на тропе вышло животное, которое, как ни одно другое, смахивало на дьявола в представлениях христиан. Мы оба остановились как вкопанные. Это была самка. Она замерла прямо передо мной: я разглядел даже слизь в ее слезных протоках. У нее были крючковатые черные рожки, слегка мерцавшие в рассеянном освещении лесной чащи. Брови густые, глаза настолько черные, что зрачок сливался с радужной оболочкой. Самка носила аккуратную каштановую бородку, а между рогов у нее была странная, прямо‑таки человеческая челка. Ее спина выгибалась кверху, образуя гребень, а затем сужалась, переходя в узкий огузок. Ее черный хвост, тонкий, как плеть, начал подергиваться. Она раздула ноздри, вскинула подбородок. Мне показалось, что я ощущаю ее сладкое, пивное дыхание. Несколько минут мы смотрели друг на друга. Наконец она встряхнула головой, протанцевала несколько па, а затем развернулась, зашагала по тропинке, убежала галопом в лес. Второй раз дело было так: я обнаружил в самой глубине чащи пруд, земля вокруг которого была испещрена звериными следами. Я спрятался в кустах так, чтобы видеть воду. Прождал я не больше часа. И вдруг мне почудилось, что деревья перемещаются. Я заморгал, взглянул снова: у воды материализовалось большое стадо зубров. Прямо не верилось, что такие огромные животные способны приблизиться бесшумно. Самки пили, а рядом с ними стояли пушистые телята, передними ногами в воде. В солнечных лучах засветились рыжие массивные бока самцов-великанов. Теперь я все‑таки услышал зубров: они обнюхивали воду, иногда пофыркивая и тихо покряхтывая. Минут через двадцать лес снова задвигался: быки, тяжело ступая, отошли от воды и остановились на берегу, оглядываясь по сторонам, коровы вскинули головы, роняя капли с бородок, и, пятясь по грязи, удалились, телята припустили вслед, боясь отбиться от мам. Зубры уже реинтродуцированы во многих регионах Восточной Европы, в Германии, Испании, Нидерландах и Дании. Правда, в некоторых из перечисленных мест они все еще живут в загонах, ожидая, пока их выпустят на более просторную территорию. Популяция увеличилась примерно до 3 тыс. особей, но, поскольку все они — потомки тринадцати животных, генофонд до опасного мал. Бобры, по последним сведениям, были выпущены на волю в Европе в 161 случае. К 1900 г. бобров почти не осталось — имелись лишь крохотные популяции на Эльбе и Роне, в губернии Телемарк (Норвегия) и на Припятских болотах (Белоруссия). Ныне их численность увеличилась в тысячу раз — примерно до 700 тыс. особей. Шакалы, когда‑то изгнанные почти из всей Европы, теперь размножаются в Болгарии, Венгрии и на Балканах, а также переселяются в районы Италии и Австрии, где не жили, пожалуй, с самого железного века. (Правда, дата исчезновения шакалов установлена весьма приблизительно: археологические находки и исторические источники дают лишь отрывочное представление.) Итак, почти во всех европейских странах происходит вышеописанная экологическая революция, но Великобританию она не затронула. На то есть несколько причин. Волки и другие подобные им виды, свободно расширяющие свой ареал обитания на континенте, не могут добраться до наших островов, если только кто‑то не купит им билеты на паром. Британские фермеры не спешат покидать свои земли. Вообще‑то, чем дальше от города живут люди, тем быстрее они капитулируют и покидают свое захолустье: возможно, им кажется, что жизнь проходит мимо. Но в Великобритании, если сравнить с фермами Испании, Португалии, юга Франции, Центральной и Восточной Европы, почти нет глухих мест, удаленных от крупных населенных пунктов. Однако к этому разница не сводится. Есть другая причина. Отношение к природе на наших островах поразительно контрастирует с подходом на континенте. Возможно, британцы — самая зоофобная нация Европы.

* * *

…В Европе без малого 20 тыс. волков. За последние 50 лет на континенте пять человек были убиты бешеными волками и еще четыре человека — волками, не страдавшими бешенством. В России, где 40 тыс. волков, эти цифры — соответственно четыре и четыре. В Северной Америке, где 60 тыс. волков, вообще ни один человек от них не погиб. Если волк не бешеный, он, вероятнее всего, нападает на людей в двух случаях: если он перестал бояться людей и живет среди них, либо если его «загнали в угол» или поймали в капкан. В Великобритании нет бешенства, а волки, привезенные сюда для реинтродукции, в любом случае будут проверены и помещены в карантин. Вероятность стать жертвой волка в Европе, даже там, где волков много, гораздо ниже, чем вероятность, что в вас ударит молния или что вас прикончат неправильно выбранные домашние тапочки (частая причина смертельных падений с лестницы) или сломанный шезлонг. Тем не менее реинтродукция волка — это риск, пусть даже мизерный, которому придется подвергнуть людей, следовательно, она должна проводиться только с широкого согласия граждан. Мы рассчитываем, что жители других стран будут охранять гораздо более опасных, чем волки, зверей: например, львов, тигров, леопардов, слонов, гиппопотамов, крокодилов и африканских буйволов. Многие граждане богатых государств жертвуют деньги организациям, которые охраняют вышеперечисленных зверей. Значит, мы навязываем другим соседство с опасными (а в случае волка — не очень опасными) дикими животными, но сами не желаем с ними сосуществовать? Не буду спорить с тем, что волки — реальная угроза домашнему скоту, особенно овцам. Правда, по неясным причинам волки предпочитают охотиться на диких животных, хотя догнать овцу проще. И все же во всех своих ареалах волки вступают в конфронтацию с животноводами. Для отрасли в целом негативные последствия минимальны (в районах Америки, где водятся волки, от них гибнет лишь менее 0,1 % овец, в Италии — 0,35 %), но отдельный фермер может пострадать сильнее, особенно если какому‑то местному волку придется по вкусу баранина. Иногда волки задирают много овец зараз (если мяса достаточно, волки возвращаются к добыче несколько недель подряд, так что массовая бойня не что иное, как попытка запастись на черный день). Во Франции, Греции, Италии, Австрии, Испании и Португалии ежегодно в среднем 2 млн евро идут на компенсации фермерам, чьих животных задрали волки, и еще около 2 млн — на предотвращение нападений волков.
…Хотя мне ненавистна мысль об отстреле волков, а сам я никогда не смог бы убить волка, я полагаю: нужно научиться любить дикую природу, не впадая в иррациональные сантименты. Собственно, охота, как бы странно это ни звучало, могла бы стать для волка спасительной. Перечислю три причины. Первая: если, как и в случае диких кабанов, разрешить лицензированную охоту, то, вероятно, возникнет могущественное лобби покровителей волков, ведь рыболовы-удильщики — самые ярые защитники рыбы. Вторая: это способ продемонстрировать, что поголовье волков контролируется. Я лично считаю, что мы чересчур контролируем нашу дикую природу, но у волка проблемы с пиаром, и многие просто не смогут смириться с мыслью, что волкам позволяют бесконтрольно рыскать и размножаться. В Швеции лицензированная охота отчасти помогла гражданам смириться с существованием волков, которые в 1970‑х самостоятельно реинтродуцировались, придя из Финляндии. Первое время общество требовало, чтобы волков истребили. Похожую историю я слышал от лесника в Словении: если бы не санкционированная охота на волков и медведей, охотники истребили бы их в порядке самосуда, опасаясь, что поголовье хищников никем не контролируется. Однако и в Швеции, и в Словении количество волков, разрешенное для отстрела охотникам в год, вызывает бурные споры: чрезмерно активная охота сокращает популяцию настолько, что страдает генофонд. Третья и самая главная причина: отстрел заставляет волков бояться человека.
Реинтродукцию волка будет нелегко протолкнуть. Но есть другой крупный хищник, которого можно было бы реинтродуцировать прямо сегодня, без малейшего риска для людей и почти без риска для овец. Это рысь. До последнего времени считалось, что рыси жили в Британии только в доисторический период, и даже люди неолита их не знали. Но недавние находки перевернули эти представления. Во-первых, костям рыси, обнаруженным в пещере на севере Шотландии и в двух местах на севере Йоркшира, примерно 1,8 тыс. лет, а значит, вид исчез как минимум на 4 тыс. лет позже. Кстати, в другой йоркширской пещере обнаружилась кость, которой всего 1,5 тыс. лет. На данный момент это самая свежая археологическая находка, но в культуре сохранились и несколько более поздние признаки существования рысей в Великобритании. Обратимся к кумбрийскому языку — языку кельтской группы, похожему на валлийский. На кумбрийском говорили на севере Англии и на юге Шотландии — то есть в Кумбрии, на территории, которая значительно превышала по размерам нынешнее графство Камбрия. В кумбрийской рукописи VII в. описаны битвы Hen Ogledd — Старого Севера. Среди этих кровавых саг затесался красивый и грустный отрывок — то ли детская песенка, то ли колыбельная. Она называется Pais Dinogad — «Рубашка Диногада». Мать рассказывает своему сыну Диногаду, каким удалым охотником был его покойный отец:


Рубашка Диногада — крапчатая, крапчатая,
сшита из куньих шкур…
Когда твой отец уходил в горы,
Он возвращался с косулей, с кабаном, с оленем,
Приносил с горы пеструю куропатку,
А с водопада Дервеннид — рыбу.
На что бы твой отец ни направлял свое копье —
Будь то кабан, llewyn или лиса —
Никому не удавалось ускользнуть, если у него не было сильных крыльев.

Понимаете, эта история — не чета рассказу о Кошке Палуге4 из Черной книги из Кармартена5.

4

Кошка Палуга — чудовищная огромная кошка из валлийских и французских легенд, фигурирующая также в артуровском цикле.

5

Черная книга из Кармартена — один из древнейших манускриптов на валлийском языке.

Здесь упоминаются исключительно реальные звери и птицы — фауна тех времен, наверняка хорошо знакомая автору рукописи, поэту Анейрину. Что же означает слово llewyn? Пока в пещере Кинси (то есть в регионе, где говорили на кумбрийском) не была найдена очередная кость, лингвисты не верили, что это слово означает «рысь», несмотря на все сходство c современным английским lynx. Его переводили как «дикая кошка». Но новые археологические открытия заставили лингвистов пересмотреть мнение: все‑таки значение «рысь» возможно. (Кстати, на современном валлийском «лев» — llew.)
Исследователям не удалось обнаружить ни одного случая в истории, когда рысь нападала бы на людей. Даже баек таких не рассказывают. Рысь отлично умеет прятаться, и люди, рядом с которыми она живет, часто вовсе не подозревают о ее присутствии. Пожалуй, рыси даже окажут землевладельцам услугу — сократят поголовье оленей и лис. Возможно, рысям удастся догнать и докучливых пятнистых оленей (интродуцированных из Восточной Азии), которые забиваются в молодые леса, где двуногим охотникам до них не добраться. По мнению ведущего эксперта Дэвида Хетерингтона, горная Шотландия, особенно Ам-Монад-Руад (в обиходе Кэрнгормс), — самое подходящее место для первой реинтродукции рыси. Там много оленей и удобных укрытий — например, сумрачные плантации экзотических хвойных деревьев. Доктор Хетерингтон рекомендует разместить популяцию поменьше на Южно-Шотландской возвышенности, которая простирается до Килдерского леса на севере Англии. Хетерингтон полагает, что в горной Шотландии смогут прокормиться около 400 рысей — генетически жизнеспособная популяция; а на Южно-Шотландской возвышенности — около пятидесяти. Но если эти регионы не соединить экологическими коридорами и специальными переходами, малая популяция вряд ли будет самодостаточной и погибнет. Как бы то ни было, посадка новых лесов в Шотландии движется довольно быстро, так что создание экологических коридоров реально. Реинтродукция не всегда удается. Хетерингтон дает мудрый совет: «Не повторяйте ошибку итальянцев в Гран-Парадизо6. Они выпустили всего двух рысей. Двух самцов».

comments powered by Disqus