The Prime Russian Magazine

I

Лампадку валкую задуй
и, нежа брезжущее зренье,
пошли урочную звезду
стеречь февральское успенье.
Верни былую малость ей,
покойной. О четвертом часе
нечастых созови гостей
участливое тихогласье.

Что тянет наше естество

к земной заговоренной соли?

Былое крови ли родство

и сходство прежнее, не боле?

Но вот она уж отошла,

уж близость прервана. Так что же

мы занавешиваем с дрожью

предательские зеркала?


I I

Когда, студенея от страха,
глаза от себя отведешь,
но средь безответного праха
лишь боль и смятенье найдешь;
когда заповедная жила—
твоя осевая струна—
скулит, что свое отслужила
и дело ее сторона
(и, значит, до крох обворован,
обобран до сердца), тогда
за форткой в начале второго
височно забьется звезда.

Ну, что ты ей, кроме докуки?

Расклеит, распнет, раздерет…

И скрючит пожухлые руки,

и сдавит чернеющий рот.


I I I

В такие вот часы, приземистой, белесой
порой, уже с утра в промозглый день такой
особенно легко пробрызгивают слезы,
коробя и кропя бумагу под рукой,—
и не унять. А их всегдашняя причина,
источник, автор их, как сказано, с утра
все нудит тишину, пытает сердцевину
вины, прощенья ждет, солгавшего вчера,
согнувшего его над клетчатой тетрадью,
суля, что новый день войдет в свои права
и растворит простор совсем простой отраде—
приманивать, как птиц, строптивые слова.
Он хочет отыскать хоть видимость урока
в случившемся, в его законе усомнясь
и тщась растолковать бесплодного упрека
и памяти людской неправедную связь.
Вот‐вот заслужит он последнюю свободу
и календарь вконец с тоскою разлучит…
Он спит, накрыв щекой лиловые разводы,
где слова от слезы уже не отличит.


IV

Как подружить с собою море
и плюшевый горячий свей,
коль всё с февральским горем в споре,
со страхом, с памятью своей?
Как с пылких век, смеженных болью,
слезу неслушную смигнуть,
отяжелить их здешней солью
и кровь пустую всколыхнуть?
Не знаю.
В нанятом покое
и сне задушенном к окну,
к луне обтаявшей, на волю
тянусь затекшею рукою—
да гвозди звезд не отогну.


1969

comments powered by Disqus