The Prime Russian Magazine

Small_2

Александр Секацкий

Европейски известный мыслитель, соединивший в своих работах, по словам знатоков, гегелевскую диалектику, ницшеанский имморализм, модернистский дискурс; интеллектуально бесстрашный публицист, лидер неформального объединения «Петербургские фундаменталисты», популярный преподаватель, с равным энтузиазмом читающий лекции офицерам Генерального штаба и первокурсникам негосударственного вуза; мастер диспута, запросто ставящий на место зарвавшегося интеллектуального халтурщика. Наконец, Секацкий — персонаж нескольких книг (П. Крусанов, Н. Курчатова, Н. Подольский, С. Носов и пр.).

Главное недоразумение в понимании сути игры начинается с предположения, обычно подразумеваемого, о том, что игра — это только игра, всего лишь игра, несмотря на всю глубину ее проникновения в человеческий мир. Исследователь игры, будь то Хейзинга или Гадамер, непременно отыщет множество ее проявлений, вплоть до таких причудливых, как игра света, которую создают драгоценные камни, или игра стеклянных бус («Игра в бисер» Германа Гессе), но при этом как бы само собой разумеется, что есть еще и серьезность — пусть скучная, банальная, но при этом повседневно насущная, обустраивающая человеческий мир, высвобождая, в частности, некоторое время и для игры. В том смысле, что делу время, а потехе час, — ясно ведь, что не наоборот. Какой бы серьезной ни была игра, не может же ведь она быть серьезнее самой серьезности?

Small_3

Ганс-Георг Гадамер

1900–2002

Немецкий мыслитель, основоположник философской герменевтики, то есть науки о понимании, согласно которой всякая традиция мертва без интерпретации. В главной книге «Истина и метод» (1960) исследовал связи между игрой и художественной деятельностью. По Гадамеру, искусство, как и игра, не есть объект, противостоящий человеку как субъекту. Гадамер очистил понятие игры от субъективности, для него не стоит вопрос, кто играет. У него играет сама игра.

Между тем в основах человеческого заложен этот невероятный перевертыш, неразрешимое противоречие, порождающее всю мощь экзистенциального напряжения: игра серьезнее серьезности — так гласит сущностный антитезис. В своих истоках игра есть режим чистой экзистенции, а повседневная серьезность, то есть время, когда не до игр и не до игрушек, представляет режим эксплуатации и амортизации свершившегося одухотворения, великого бонуса, обретенного в игре. Серьезность (нередко — и вполне справедливо — сопровождаемая эпитетом «унылая») не самодостаточна, ей неоткуда взяться, если она предварительно не наиграна, не наработана игрой. И опять же, парадоксальным образом, на поверхности явлений кажется, что игра лишь тратит то, что создано для нее рациональной, сберегающей повседневностью, — прежде всего время и деньги. Однако если всмотреться в глубины, туда, где пребывает онтологическое ядро человеческого существа, то можно увидеть, что именно игрой в значительной мере и создается золотой запас экзистенции, запас, который впоследствии тратится, распределяясь, в частности, на производство вещей и других объективаций. Одним из главных продуктов игры как раз и оказывается эксклюзивное человеческое время — то есть такое, какое в естественных условиях не синтезируется. Но только оно и пригодно для того, чтобы установить разметку социальности посреди естества. Социальное время, пригодное для вместимости человеческой жизни, некоторым образом наигрывается. Присмотримся, в силу чего и каким образом это происходит.

*

Описанные известным антропологом Клиффордом Гирцем петушиные бои на острове Бали выступают в качестве универсальной моделирующей системы. Они, во‑первых, образуют кристаллическую решетку самых значимых событий — притом событий ожидаемых, осмысленных, и не просто осмысленных, а нагруженных всеми возможными смыслами. Во-вторых, они определяют искусственную циклическую датировку повседневной жизни и выступают в качестве исхода (жребия) для решения многих общественных и личных проблем. То есть позывные азарта задают не только устойчивость, сопоставимую со структурой бинарных оппозиций в целом, но и динамический драйв, насыщающий время существования, электризующий слабые токи повседневности (резко повышающий их напряжение).
Что такое петушиные бои на Бали, можно понять, сопоставив их с современным футболом. В «футбольно-зависимых» странах — Португалии, Испании, большинстве государств Латинской Америки — футбольные турниры приближаются по своему значению к балийским петушиным боям: они тоже выступают в роли аттракторов, ориентирующих текущие события относительно решающих матчей. Они модулируют время, накапливая его как предвкушение, реализуя его как Событие (сам матч), аранжируя как ностальгическую радость или досаду. Цикличность совокупного времени определяется футбольным календарем не в меньшей степени, чем календарем как таковым: определяется от матча к матчу, от победы к поражению, от чемпионата к кубку. Один футбольный сезон сменяется другим, и этот ритмический рисунок притягивает к себе и «захватывает» все близлежащие генераторы ритмов. Только напряжение азарта способно породить такой ритмический рисунок, pacemaker (ритмоводитель), как называют его в хронобиологии, которому подчиняются и беспорядочные слабые токи (житейская рутина, разнобой индивидуальных жизненных программ), и природные циклы.
В действительности современный футбольный календарь — лишь бледная копия, лишь модель несравненно более сильных генераторов азарта, ритмоводителей архаики, действовавших на огромных пространствах от племенных союзов до древних цивилизаций. Футбольная лихорадка даже в самых пораженных ею странах перебивается и разбавляется другими мощными «пейсмейкерами» — и все же мы видим ясное указание на потенциальную способность источников длительного риск-излучения регулировать социодинамику общества и психодинамику индивида. Олимпийские игры в Греции и гладиаторские бои в Риме по уровню своей значимости для тотальности жизни социума занимали место где‑то между петушиными боями на Бали и современным футбольным календарем Бразилии или Испании. Удивляться приходится лишь недооценке этого регулятора, равно как и стихии азарта в целом в сфере устроения человеческой экзистенции.
Явная трудность размещения азарта среди прочих свойств души наводит на размышления. Напрашивается, вообще говоря, следующая спекулятивная схема. Предположим, что поле азарта предзадано как источник мощного риск-излучения. Излучение проходит сквозь все природные организмы, но улавливается лишь существами, которые в дальнейшем, может быть именно в силу этого, начинают именоваться людьми. Преобразованная риск-облучением материя обретает особые свойства, которые в их высшей завершенности принято называть номадическими.
Следует признать, что способность реагировать на датчики случайных чисел, на естественные источники шансов пока еще не нашла онтологического объяснения. Почему эти естественные и искусственные источники дискретных исходов, шансов становятся для человека неодолимыми аттракторами, такими же как солонцы для оленей и ломехузы для муравьев? Что же здесь так притягивает субъекта — субъекта, принадлежащего любому обществу, принадлежащего истории? Что влечет его к петушиным боям, к игровым автоматам, к гадательной индустрии, самой древней индустрии мира? Что получает он от этих аттракторов сладчайшего? Ведь исходы-шансы втягиваются в метаболизм природы, фюзиса и делают его пригодным для явления человеческой экзистенции — как, впрочем, и для производства символического.
Ритмическая организация повседневной жизни в поле азарта равномощна собственно календарной разметке, астрономическим регулятивам смены времен года и суточного цикла. Но суть дела не в равномощности, а именно в автономности, в независимости азартного ритмогенеза от природных ритмов. Чтобы понять, почему именно в этом состоит суть дела, необходимо хотя бы вкратце уяснить себе роль синхронизаций в происхождении жизни и сознания, а для этого ни больше ни меньше — ответить на вопрос «Что такое время?», раз уж мы рассматриваем роль азарта в организации человеческого времени, точнее говоря, в согласовании времен, благодаря которому они сплетаются в жгут интенсивной человеческой экзистенции.
Обобщая данные хронобиологии, можно сказать, что живые организмы (и даже кристаллы) — это, в сущности, биологические часы, которые считывают все устойчивые регулярности (периодичности) природы: солярные, планетарные, геофизические, климатические и т. д. Ведь и само тело существует как процессуальность непрерывно утилизуемых узоров времени, только вот для человеческого существа (и даже для человеческого тела) этого совершенно недостаточно — игра и синтезирует самый дефицитный ресурс автономного, сверхъестественного времени: как только ресурс перестает поступать в нужном режиме интенсивности, начинается угасание, а в пределе — расчеловечивание.

*

Стать человеком — значит подвергнуться воздействию риск-излучения, обрести способность взаимодействовать с полем азарта. Риск, упорядоченный в соответствии с правилами, — вот что составляет исходный интерьер игры, и еще раз отметим, что нет ничего серьезнее этого. Зададим себе простой вопрос: что, собственно, имитируется в детских играх?
Напрашивается ответ, что детские игры имитируют взрослую деятельность, то есть воспроизводят ее невсамделишным образом. Играющие в доктора понарошку лечат (если не углубляться в психоаналитический контекст), играющие в полицейского и преступника пользуются игрушечными наручниками — таковы по преимуществу все обучающие и ролевые игры, и им со временем предстоит стать чем‑то взрослым и серьезным. И тут возникает внезапное подозрение: ведь взрослые не только торгуют, лечат и застегивают наручники, но и в игры играют. Например, в футбол, в фанты, в покер, в «верю — не верю», и поскольку дети тоже этим занимаются, логично спросить: делают ли они тогда то же самое, что взрослые, или нечто иное?
Ведь в игре в войну — оружие невсамделишное и убивает понарошку, при игре в доктора лекарства ненастоящие, а вот карты вроде бы те же самые, и шахматные фигуры, и футбольный мяч… Быть может, игра и есть игра, независимо от того, играют ли в нее взрослые или дети, то есть в конечном итоге всякая игра есть детская игра.
Однако в действительности отличия не просто существуют, но и определяют саму суть дела. В детской игрушечной игре отсутствуют ставки, и вследствие этого она ничуть не более похожа на всамделишную Игру, чем детская «войнушка» на войну мечей и пушек. Более того, игрушечные шприцы и лекарства, да и куличики из песка больше похожи на будущую медицину и кулинарию — они, конечно, исчезнут во взрослой деятельности без остатка, но предоставляя одновременно парадоксальную возможность быть врачом понарошку (типа перекладывать справки), а уж быть понарошку политиком, играя при этом «в куличики», проще простого. Игра по‑детски совершенно не годится для взрослых, настоящих игр, идущих не по‑детски, до полной гибели всерьез. Здесь наряду с синтезом времени идет наработка самой экзистенции, то есть того, благодаря чему Господин есть господин. Чтобы не заплывать больше на остров Бали и не тревожить исчезнувших ацтеков, можно заглянуть в ближайший притон или в зону, где происходит глубокая регрессия к архаике.
Здесь играют в карты на деньги, на рабство, на жизнь, причем само событие Игры, возобновляемое и берущее паузу, больше всего похоже на жизнь там, где прочее время похоже лишь на отбывание срока и, собственно, таковым и выступает. Не все допущены к Игре, не способные отвечать за ставку имеют дело только с муляжом игры, с простыми картонными (игрушечными) картами, они прекрасно понимают, что это значит: у них нет пропуска в мир Господина.
О священности карточного долга Господина излишне даже напоминать — все что угодно может быть понарошку, только не это. И если уж признать некоторую обоснованность популярного в СССР лозунга «Прячьте спички от детей» (спички — не игрушки), то, конечно, следует заметить, что Игра уж точно не игрушка, допуск к ней до сих пор представляет собой самый ощутимый экзистенциально-возрастной барьер.
Смертные устремляются к источникам азарта как коты к валерьянке, и это можно объяснить лишь тем, что азарт, отмеренный в порциях риска, представляет собой радикальное средство очеловечивания. Ибо раскладка сущего такова: напьешься из лужицы, из болотца рутины — козленочком станешь (ну или там трилобитом, ежом, офисным планктоном), а вдохнешь дух авантюризма и азарта, вдохновишься им — станешь человеком, а на какое‑то время, возможно, даже и сверхчеловеком (Иисус не зря спрашивал: можешь ли пить из той чаши, из которой я пью?). Надолго ли хватит ресурса, не получится ли смертельная передозировка — это уже другой вопрос.

*

И тут мы оказываемся в некотором замешательстве, если всмотримся в игры, в которые играют люди сейчас. Те игры, где все еще равнозначимы азарт и полнота ставки, оттеснены далеко на периферию самосознания общества. В пространстве медиасреды, в котором мы сейчас живем, казино, тотализаторы и игровые автоматы едва различимы, их редко встретишь в бегущей строке новостей, хотя там, на периферии, они продолжают иллюминацию коротких замыканий азарта — цепочку личных трагедий, в которых, правда, уже нет ничего экзистенциального.
Есть, конечно, уже не раз упоминавшийся футбол, наследие (уж какое есть) петушиных боев и рыцарских турниров. К этой территории примыкают церковь Марадоны и другие группировки фанатов, сохранившие в себе нечто варварское и одновременно сакральное — великий реликт, присутствие которого, безусловно, добавляет витальности миру; по крайней мере в христианстве «ничего такого» уже не осталось.
И все же суммарное падение ставок налицо, эволюция Игры в сторону игры очевидна. Можно, наверное, сказать, что приручение и одомашнивание Игры, главного источника риск-излучения, успешно продолжается. Современные одомашненные игры все более сосредоточиваются в виртуальном пространстве, они усиленно вытесняются туда. Характеризуя это современное игровое измерение, нельзя не отметить, что оно представляет собой сублимацию именно детских игр и в силу этого служит свидетельством своеобразной инфантилизации вида Homo sapiens — быть может, наиболее ярким. Начиная как минимум с Хайдеггера, современная метафизика говорит о постепенном прекращении одухотворения, о нарастающей богооставленности — я бы сказал, что реактор по производству души переведен в режим stand by.
Обезвреживание и одомашнивание фиксируются во всех событийных потоках нынешнего дня: что еще может означать политкорректность, как не потрясающий успех в деле одомашнивания социальности и дикой (экзистенциальной) природы человека? Тут же и нарастание инфантилизма в политике, все более очевидная «плюшевость» и безответственность публичных политиков, страх называть вещи своими именами, внутренний запрет на свободу слова (при непрестанном провозглашении свободы слова как высшей ценности), надвигающийся и уже надвинувшийся аутизм — все это явления одного порядка, знамения пришествия невсамделишности, которое библейские пророки, вероятно, и назвали бы мерзостью запустения.
И игра. Игрушечная игра — что она в этом ряду? Есть основания полагать, что одомашниванию игры принадлежит решающая роль в общем процессе самоприручения человечества. Как у Новеллы Матвеевой:

Ах! Добродетели падение не ново:
Новее наблюдать, как низко пал порок.

Вот компьютерные игры, которые у всех на слуху, на виду и под пальцами (эрегированный палец, нажимающий на кнопку, стал, похоже, последним орудием повсеместного самоудовлетворения). Эти игры инсталлированы, локализованы в искусственном, как бы уже спасенном пространстве, куда постепенно откочевывает человечество, образуя там собственные племена геймеров. Если спросить, как им там живется, то правильный ответ будет таков: неважно как, по‑разному, важно, что живется именно там, а не здесь, откуда они откочевали и где теперь лишь обозначают присутствие.
Да, произошла массовая всемирная редукция ставок, опустившая Игру в некоторых смыслах этого слова. Но с функцией синтеза эксклюзивного времени ничего страшного, пожалуй, не случилось, возможно, она даже усовершенствовалась. Синтезированное игрой время остается очень притягательным: когда мы узнаем, что где‑то в Японии подросток, проведший под образовавшимися в результате землетрясения завалами более двух суток, после вызволения первым делом прильнул к монитору, мы хоть и качаем головой, но не очень удивляемся. Зафиксировано несколько случаев, когда геймеры заигрывались до смерти в буквальном смысле этого слова. И тут мы должны спросить: а возможен ли смертельный исход от слишком увлеченного занятия какой‑нибудь рутинной деятельностью вроде наведения порядка? Возможно ли заподметаться до смерти?
Даже выхолощенная игра остается неким прибежищем, едва ли не последним в мире остановленных реакторов по производству души. Но игровое время отсоединено от полезной нагрузки, от коридоров риск-излучения, пронизывающих все слои сущего. Подобную ситуацию, пожалуй, точнее всего можно охарактеризовать термином «зависание» — и когда мы присмотримся к происходящему внимательнее, то, быть может, вспомним, что такое уже было.

*

Обратимся к началу христианства. Понятно, что за прошедшие века христианское человечество по‑разному взаимодействовало с полем азарта. Но важен принципиальный вопрос: пригодно ли христианское мироощущение к апроприации риск-излучения вообще? Каково сущностное отношение к азарту той души, которая «по природе своей христианка» (Тертуллиан)?
Ведь на первый взгляд может показаться, что волны азарта предельно далеки от идеи христианского смирения и долготерпия — но это только на первый взгляд. Присмотревшись, вдумавшись в суть заповедей Иисуса, можно заметить, что главный завет на сей счет звучит однозначно: «Не делай мелких ставок!»
В самом деле, что же иное могут значить многочисленные призывы не стяжать сокровищ в этом мире, презреть мир, который есть суета сует и всяческая суета? Девальвация наличного сущего красной нитью проходит сквозь весь Новый Завет. Призывы к смирению, всепрощению, к кротости далеки от мазохизма, их подлинный первоначальный смысл в ином: не мелочись! В великой тяжбе, где ставка — душа, ее спасение и ее бессмертие, житейские тяготы и житейская гордыня, в сущности, незначительны, ибо какой прок тебе в том, если наполнишь пещеру сокровищами кесаря, а души своей не спасешь? Повседневное ощущение надежды, мучительное чувство неопределенности — разве все это не похоже на состояние игрока, сделавшего ставку? «Исповедь» Августина, важнейший документ христианской души, буквально пронизана замиранием сердца: спасусь или нет? На верном ли я пути? Как понять знамения Господни?
«О Господи, ты всегда будешь исцелять мои раны, но никогда не перестанешь наносить их1», — восклицает Августин, выражая квинтэссенцию души-христианки. Этот трепет пронизывает всю дальнейшую христианскую теологию и режим повседневной воцерковленности. Никаким техническим путем нельзя склонить Бога к нужному результату; есть предпочтительные стратегии, и они указаны в Писании, но и они не гарантируют, а лишь вселяют надежду — дают шанс. Всякое обращение к Новому Завету актуализует неожиданный, непредсказуемый выбор Иисуса: Господь ведь избрал тогда сирых и убогих, выражаясь в категориях фарта, он явил спасение лузерам. Но, конечно же, явил не тем, что помог им отыграться, ради этого не стоило беспокоить мир пришествием. Просто Иисус обнулил все предшествующие выигрыши, обретенные посредством вращения кривобокой рулетки мироздания. Пламенный призыв Иисуса означал фактически следующее:
«Образумьтесь, ибо не ведаете, что творите. Ваша ветхая рулетка, которую вы именуете Колесом Фортуны, — сплошной обман. Я не говорю, что крупье здесь дьявол, — это вы и сами знаете. Я говорю о том, что вы, столпившиеся у растрескавшегося барабана, пребывающее в мороке наваждения, не перестаете думать: а вдруг судьба вознесет меня? Вдруг Фортуна повернется ко мне лицом? Вы ходите вокруг пустого миражного колеса днями, годами и десятилетиями, завидуя счастливчикам и досадуя на свой горестный удел. И не понимаете того, что среди столпившихся нет счастливчиков. И выигравшие мелочевку, и проигравшиеся в пух и прах обретают один удел — смерть.

1

Августин. Исповедь. М., 1991. С. 114.

Я же принес вам другой выигрыш — спасение и жизнь вечную. У каждого есть шанс, делайте ваши ставки, господа, ставьте на вашего Господа».
В том, что смысл был именно таков и понят был именно так, нет сомнений. Спасение — это беспрецедентная ставка, ставка больше, чем жизнь, поскольку она есть жизнь вечная. Августин описывает своих друзей и знакомых, своих современников, ставших истыми христианами, — до обращения все они в той или иной степени игроки, посетители арен, забегов, боев, постоянно озабоченные тотализатором. Поздняя Римская империя была пронизана жестким риск-излучением, но беда заключалась в том, что доминировали короткие ставки, как оно и бывает во времена упадка. Колесо фортуны давно сорвалось со своей оси, и вращалось только его отражение, способное производить блики, обеспечивать окрестности суетным мельканием.
По словам Вольфганга Гигериха, экзистенциальный кризис поздней античности состоял в том, что погасли огни жертвенников или, скорее, их одомашненный огонь перестал воспламенять души. Вот и Фуко настойчиво отмечает, что стремительно исчезает человек публичный (zoon politikon) и на смену ему приходит удивительное, прежде невиданное существо — «частный человек». Это существо, отпавшее от большого социального тела, от линии высоковольтной связи с Трансцендентным, держалось только на минимальной ритмологии азарта. Это существо чрезвычайно нуждалось в спасении, в новом очеловечивании взамен оскудевшего экзистенциального ресурса. А спасение, в силу остаточной подключенности, могло прийти лишь в форме предельной ставки, опираясь хоть на какую‑то мотивацию, выходящую за рамки мерзости запустения. Из сочинений Августина хорошо видно, как и почему загорались глаза у неофитов: они увидели, что можно обрести, они оценили новые, неслыханные правила, в соответствии с которыми ставку может сделать любой, обладающий душой, и все эти ставки равны («несть ни иудея, ни эллина»). И все ставки — высшие, почему бы иначе Господь так радовался каждой заблудшей овце, вернувшейся в паству Господню?

Small_4

Вольфганг Гигерих

род. 1942

Немецкий психолог и философ-юнгианец, автор трудов «Логическая жизнь души», «Технология и душа: от атомной бомбы к всемирной сети» и знаменитого эссе «Ракета и стартовая площадка». Определяет психологию как «логос души»; душа рассматривается Гигерихом не как генератор психологических феноменов, а как «логическая структура мысли».

Силовые линии нового поля азарта существенно изменили и параметры риск-излучения, и само состояние облученности. Что могло больше всего удивить видавшую виды античность, римские провинции, погрязшие в приватных интересах, длинные очереди несчастных, столпившихся около растрескавшегося колеса Фортуны, если учитывать, что другие источники дискретных порций смысла иссякли? Технология спасения, предложенная христианством, включала в себя множество моментов и отдельных стратегий. Многомерность праведности есть необходимое условие для действительно мировой религии, и в христианстве мы обнаруживаем и подвиг аскезы, и подвиг книгочейства, и подвиг служения в миру, и подвиг юродства: каждый из них мог быть акцентирован в подобающее для него время. Но современников Августина поразила именно радикальность реформы колеса, ­фактически принципиально новая конструкция генератора шансов.
Пари по‑христиански было устроено следующим образом. У каждого есть несгораемая пожизненная ставка — душа. Эта ставка неделима, ее нельзя удвоить, нельзя подстраховать. Ее можно либо проиграть — погубить свою душу, либо выиграть, и тогда она становится неотчуждаемой, ты обретаешь жизнь вечную. Два ­радикально инновационных момента имеют здесь особое значение. Во-первых, душа всегда уже на кону. Знаешь ты об этом или нет, но о душе твоей (как и о любой другой) идет вселенская тяжба, это единственный ресурс, который интересует и Всевышнего, и его антагониста, причем интересует чрезвычайно. Проблема в том, что, не зная об идущей игре, ты обречен на неминуемый проигрыш, зная же об условиях пари (собственно, Завет об этом), ты получаешь шанс, обретаешь надежду. По сути, Христос оповещает: знай, что душа твоя уже на кону, твоя участь напрямую зависит теперь от участия. Иное дело участь «не знавших праведников», тех, кто жил до того, как Благая Весть была явлена миру, вопрос об их посмертии весьма интересовал средневековую теологию, и не только теологию (достаточно вспомнить Данте). Но для современников Тертуллиана и Августина эта проблема была все же несколько абстрактной, их больше волновало другое неслыханное нововведение. Итак, во‑вторых, сохранив пожизненный характер ставки, пари Иисуса принципиально отменило все «уровни продвинутости» (крайне существенное отличие от Ветхого Завета). Всякий вступивший в игру в этот самый момент обретает равенство в надежде. Богословие первых трех веков христианства интенсивнее всего обсуждало «притчу о работниках одиннадцатого часа». Вспомним ее. Хозяин виноградника («вертограда») нанял работников, договорившись оплатить их рабочий день динарием. Через некоторое время на таких же условиях он взял дополнительных работников, затем договорился и с новой партией.
«…Наконец, выйдя около одиннадцатого часа, он нашел других, стоящих праздно, и говорит им: „Что вы стоите здесь целый день праздно?“ Они говорят ему: „Никто нас не нанял“. Он говорит им: „Идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, получите“. Когда же наступил вечер, говорит господин виноградника управляющему своему: „Позови работников и отдай им плату, начав с последних до первых“. И пришедшие около одиннадцатого часа получили по динарию. Пришедшие же первыми думали, что они получат больше, но получили и они по динарию. И получив, стали роптать на хозяина дома и говорить: „Эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной“. Он же в ответ сказал одному из них: „Друг! Я не обижаю тебя. Не за динарий ли ты договорился со мною? Возьми свое и пойди, я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе. Разве я не властен в своем делать, что хочу? Или глаз твой завистлив оттого, что я добр? Так будут последние первыми, а первые последними, ибо много званых, а мало избранных“2» .

2

Матф. 20:1-16

Картина более или менее проясняется. Пришедшие первыми, так сказать, старожилы, высказывают неподдельную обиду: ты приравнял этих бродяг к нам. Разве не в этом была причина вражды к Иисусу со стороны фарисеев и прочих книжников? Мы всю жизнь готовились, денно и нощно изучали Писание и блюли субботу, мы готовились встретить Мессию — и что же? Вместо нас он пришел ко всякому отребью! Разве истинный Господь мог поступить так?
Дело в том, что только так и мог поступить Господь, чьи пути не сообразуются с человеческими разумениями: «Разве я не властен в своем делать, что хочу?» Трудовая стоимость, принцип всеобщего эквивалента правят в царстве кесаря, что как раз и представляет собой первый закон грехопадения как состояния: в поте лица своего будешь добывать хлеб свой. Формула «товар — деньги — товар» останется нерушимой, пока длится царство кесарево. Но в Царстве Божием на небе и в его отблеске на Земле этот закон отменяется и торжествует принцип работников одиннадцатого часа. Именно такова высшая справедливость, действительно непостижимая для справедливости человеческой.
Но для кого подобная притча могла стать руководством к действию? Ясно, что ни для работодателей, ни для работников она не годится. Она бесполезна или даже вредна для повседневной дистрибуции власти. По-настоящему важным, исполненным смысла, послание Иисуса могло стать для людей, облученных риск-частицами, причастных к полю азарта. Таких во времена евангелистов было предостаточно, и для них смысл притчи был хоть и ошеломляющим, но все же внятным и имеющим резон. Смысл читался напрямую: никогда не поздно, последние станут первыми, если поставят на все. На кону должна оказаться неделимая ставка, бессмертная душа — ибо разве не расстанется купец с множеством жемчужин ради одной, самой лучшей и несравненной? Если нет, он так и останется торговцем мелочевкой, поскольку много званых, да мало избранных. Но работники одиннадцатого часа, расслышавшие зов и внявшие ему, прекратят свою праздность ради жизни вечной — и тогда обретут Царство Господне. И наибольший шанс расслышать имеют как раз те, кто пребывал в праздности, в невостребованности и ненужности. Так Иисус обрел свою паству, можно сказать, собрал воедино огромное разбредающееся стадо.

*

В последующие века душа-христианка осуществляла свой аскетический поэзис, пребывая в трепете и надежде. Поле азарта, развернутое когда‑то Иисусом, вызвало своеобразную «христианскую индукцию» — стойкое систематическое душевное устремление, которого хватило на столетия. Так обеспечивалась динамическая причастность к трансцендентному измерению, и пока эта причастность, пока значимость великого пари превосходила по своему накалу сумму посторонних раздражителей повседневности, все было в порядке. Однако новенький барабан, закрученный Иисусом, сменивший растрескавшееся колесо Фортуны, постепенно замедлял свое вращение. Сейчас мы можем с грустью констатировать: достоверность Суперигры полностью утрачена, спасение души больше не разыгрывается ни в миру, ни там, где ходят бледные тени, облаченные в одежды смирения.
Атмосфера зависания восстановилась, она ровно та же, что сопровождала когда‑то гибель античного мира. Кругом паства без Пастыря, ушедшая пастись на виртуальные электронные пастбища. И возникает смутное подозрение, что должно случиться одно из двух. Либо все же появится тот, кто сможет предложить новую Суперигру с настоящими ставками, с контактным проживанием и со всей полнотой риска. Либо остатки фаустовской цивилизации, устроившие себе наконец все понарошку, будут, как пешки, разыграны в чужой игре.

comments powered by Disqus