The Prime Russian Magazine

Иногда, довольно часто, можно услышать мнение, что попытки рассуждать о возможности философии детства скорее являются приметами исчерпания и истощения глубоких философских проблем, желанием затушевать никчемность патетического вопрошания о бытии и ничто или же объяснимым намерением встать на твердую почву простых практических человеческих интересов. Тогда философия детства становится в один ряд с такими законными грантоносными и ссылкообеспеченными областями познания, как философия спорта, философия музыки, философия коммуникации и так далее. Однако ни первое, ни второе мнение, на наш взгляд, не отвечает существу вопрошания, которое спрятано за выражением «философия детства». Со времени древнегреческой пайдейи, всесторонней системы античного воспитания, ребенок непременный спутник и концептуальный персонаж философа (наверняка вспоминается Гераклит с его образом мира — играющего дитя). Недоверие к доксе, деструкция ранее само собой разумеющихся мнений составляют задачу философа как практику некоторого отстранения, устранения, изъятия и сбережения.
Легко заметить, что в область этого устраненного, помеченного как неистинное, преходящее, только возможное, попадает множество объектов или форм жизни: обыденное знание, мифология, традиционный культ, искусство — все это оспаривается как нечто внешнее философии и истине, как то, что в лучшем случае может быть наполнено преобразующим смыслом, а в худшем требует своего устранения. Обращаясь ко всей этой платонической, по существу, метафорике задания того, что такое философия, я пытаюсь показать, что в известном смысле вся эта дофилософская область, с которой философия связана узами отрицания и сохранения, отворачивания лица от того, к чему ты всегда уже привязан, носит мету детства, «еще не ставшести», несделанности и непроизведенности. Не должен ли разве всякий философ чувствовать себя в отношении к этому миру так же, как чувствует себя взрослый по отношению к детям: знающим, умеющим, понимающим то, что они, естественно, не понимают? Философ — это тот, кто всегда перемещается в сторону, противоположную своему собственному детству, наивности, кто приобретает некоторый опыт (вспомним связь между движениями отрыва от родины материнства в постоянной миграции, открытием идеальной родины, умного места второго рождения). Другими словами, ребенок оказывается символом становления, гарантом накопления опыта, материей-материалом для формообразующего воспитательного преобразования. Различие между ребенком и взрослым, зависимым и автономным, непросвещенным светом универсального разума и рациональным субъектом ложится в основание не только многообразных культурных практик, но и философского самоопределения эпохи модерна, достаточно вспомнить философию Декарта, где тот объясняет существование человеческих предрассудков тем, что прежде чем стать людьми, все прошли стадию детства (об этом любопытно исследование Одетт Барберо — «Тема ребенка в философии Декарта»). Теперь легко объяснить, почему множество философов прошлого века выбрали ребенка в качестве концептуального персонажа, поддерживающего антипросвещенческую и антипедагогическую стратегию мысли движения без цели. Делёз, Лиотар, Фуко, Агамбен принимают всерьез недиалектическую цепь становления, предложенную Ницше: верблюд, лев, ребенок. Ницше пытается показать, что все греческие определения сущего, полагавшие себя в качестве истины, являются следствием уже произведенного отказа по отношению к активным, творческим силам полагания, которые не нуждаются в некоей ценности для своего действия, но сами производят такие ценности. В этом смысле ребенок как агент активных сил всегда подвергается отрицанию со стороны ценности, то есть взрослого, со стороны своей сущности, которую ему еще предстоит присвоить. Делёз делает девочку Алису главной героиней своей «Логики смысла», а Лиотар пишет Хьюго Вермерену в своих знаменитых письмах 1982-1985 гг., изданных под титулом «Постмодерн в изложении для детей»: «Если правда, что философствование подчиняется требованию возвращению к детству мысли, что происходит, если у мысли нет больше детства? Новая задача дидактической мысли — искать свое детство все равно где, даже вне детства». Но мы не станем слишком тщательно осматриваться и надолго задерживаться на этой остановке, подчеркнув ценность опыта детства для самой философии, скорее отправляемся дальше, по направлению к значительной социальной проблеме, которая является прямым последствием идеологии Просвещения, над которой трудятся сегодня лучшие аналитические умы: проблеме права ребенка. Эта проблема оказывается образцово-показательной с точки зрения инструментального значения социальных философских идей, используемых в современных спорах об антропологическом значении опыта детства.

Болезненная острота многолетних дискуссий обнажает парадоксальную ситуацию: наряду с твердой уверенностью в универсальном значении прогрессивных ценностей равенства и автономии, разработанных в западной философии, в случае их применения к детству остается устойчивое чувство их несправедливости, понимание формальности и репрессивности. Эта двойственность зафиксирована в важнейшем правовом документе, на который ссылаются в спорах о ювенальной юстиции и о реформах в системе образования, — Конвенция по правам ребенка (ратифицирована ООН в 1990 году). Здесь сделана заявка на сближение прав взрослого и ребенка. В действующей редакции Декларации о правах ребенка хорошо заметны следы ультралиберальной критики: дети уравнены в своих правах со взрослыми, предельно расширен регистр прав ребенка, включая, например, права самовыражения и вероисповедания. Позиции сторонников идеи самоопределения ребенка сегодня очень сильны: если рассматривать защиту специфических прав детей как современную форму угнетения, то маленькие люди оказываются притесняемым меньшинством. Отметим, что со времен Канта и Кондорсе о правах детей рассуждали в свете представления о полноте осуществления humanite. Если задача взросления — находиться в состоянии совершеннолетия как развитии разумных способностей и овладением богатством наук, то детям пристало приписать права специфические, особые: право находиться на попечении у взрослых, право пользоваться их покровительством и защитой. Именно такое представление о праве ребенка закреплено в ранних версиях Декларации о правах ребенка, принятых в 1924 и 1959 гг. Филипп Арьес, блестящий историк и ученик Фуко, показывает в своей знаменитой монографии «Ребенок и семейная жизнь при старом режиме», какие значительные культурные изменения сопутствуют распространению идеалов Просвещения, только в XIII веке происходит «открытие детства», приходит выделение нежного возраста среди возрастов жизни, появляются требования осознания аутентичности и подлинности детского опыта, рождается новая чувственность именно потому, что идеал образования делает ребенка центром нововременной семьи. Так сложилась старая влиятельная правовая традиция «защиты прав», закрепляющая за ребенком права специфические, прежде всего право на защиту, право уязвимого, зависимого, неавтономного субъекта, которая уступает свои позиции под натиском ультралиберальной критики.
Сформулируем очень отчетливо зафиксированный в дискуссиях вокруг Декларации прав ребенка парадокс из сферы биополитики, который стал в недавнем прошлом предметом размышлений известного современного французского философа неокантианца Алена Рено («Освобождение детей»), феминистских теоретиков, связанных с «этикой заботы» (К. Гиллиган, Е. Киттей, М. Нуссбаум).

Ален Рено

род.1948

Французский философ-либерал, один из ключевых мыслителей современной Франции. На русский переводилась его книга «Эра индивида. К истории субъективности», где он рассматривает историю философии (а также общественные конфликты) на примере противостояния таких понятий, как субъект (принцип автономии) и индивид (принцип независимости).

Если наше представление о естественном праве зиждется на естественном равенстве телесной организации и на представлении об универсальном разуме, что в таком случае неуниверсально и подлежит коррекции, когда мы сталкиваемся с девиациями, отклонениями в случае с ребенком или инвалидом: право или идея равенства, учитывая, что и первое, и второе в равной степени дорого сердцу просвещенного европейца? Если правовой статус ребенка мало чем отличается от взрослого, это кажется абсурдным, мы упираемся в проблему несоответствия права и обязательства. Если же мы ратуем за освобождение детей в духе анархистской педагогической традиции или современной ультралиберальной критики, мы рискуем упустить биологическую разницу между взрослым и ребенком, предоставляя ему возможность самоопределения, освобождая его от «гнета» опеки и защиты, мы делаемся нечувствительными к уязвимости ребенка, складываем с себя родительскую ответственность. Впрочем, хорошо известны издержки подчеркивания особого правового статуса ребенка как представителя меньшинства: это взрослый инфантилизм, распространение так называемого кидалтизма, когда совершеннолетние по возрасту люди предпочитают сознавать себя детьми, прокрастинация, откладывание принятия важных жизненных решений.

Ситуация усугубляется из-за того, что из-за распада прежних четких критериев разграничения приватного и публичного все более размытыми и нестойкими становятся приватные отношения, в том числе отношения родителей и детей, не будем забывать, что понятие ребенка связывается обычно не только с совершеннолетием, но и с родительством. Частная сфера захватывается публичным пространством, не надо искать примеры среди медиазвезд или известных политических деятелей, многие из нас собственноручно придают своей частной жизни публичное измерение, скрупулезно фиксируя семейные события в социальных сетях. До сих пор такая фиксация не потеряла своего привкуса запретного, удивительного, неприличного, этим можно объяснить и популярность личных блогов, и гигантские тиражи бульварных изданий.

Сделаем короткий и грустный вывод: детство остается неудобным пробным камнем не только для философской онтологии, но и для современной социальной мысли. Исключением, может быть, является лишь психоанализ, но и для него детский опыт оказывается фантомным, причудливым травматическим шрамом, который нужно изгладить взрослому. Этим можно было бы удовлетвориться, если бы кроме собственного детства у нас не было бы опыта встречи с детьми, особенно с нашими детьми, в котором всегда хранится печать Удивительного, Неповторимого, Единственного, то есть философского.

comments powered by Disqus