The Prime Russian Magazine

Высокоразвитая глобальная цивилизация не знает, что ей делать с настоящими живыми детьми, и потому старается еще до рождения охватить их своими структурами, в которых дети не дети, но и взрослые не взрослые. С жестокости к детям начинается дискриминация меньшинств и даже геноцид (что такое аборты, как не геноцид вразбивку?). С тех пор, как существует цивилизация, дети — изолированное меньшинство, малый народ, даже если их много. Взрослые ведут себя по отношению к ним как завоеватели только потому, что взрослые сильнее. Между тем высшая гармония не стоит слезинки хотя бы одного замученного ребенка, как сказано у Достоевского. На всю жизнь пронзают душу слова папы Карло из «Золотого ключика»: «Маленьких обижаете. Стыдно, доктор!» Доктор этот — доктор кукольных наук, и, говорят, прототипом его был Всеволод Мейерхольд.

Нетрудно заметить: в самой роскошной городской квартире детям чего-то не хватает. Бывают минуты, когда видно, что они здесь чужие, а, может быть, они всегда чужие: «Она в семье своей родной казалась девочкой чужой». Это про Татьяну Ларину, но она не одна, потому что одна. Очень рано, едва ли не с рождения, дети убеждаются, что старшие не понимают их и даже наказывают их, когда они пытаются поделиться самым главным:

В каждом углу неподвижная мебель,
Рай для собак, западня для гостей.
Вместо цветка металлический стебель;
Много собак, маловато детей.

Лишь в зеркалах, затаивших подобья,
Вечером ель, а не ёлка видна;
Дети глядят на закат исподлобья:
Прежних лесов не видать из окна.

Они никогда не видели этих лесов, но не могут их забыть. Они оттуда родом. Елка, этот официальный символ беззаботного детства, тоже им навязана. Они предпочли бы ей настоящую лесную ель, откуда белка сбрасывает им шишки. Дети рано привыкают молчать о своем заветном, о сокровенном — убеждены, что их все равно не поймут. Детская литература фабрикуется исключительно для бабушек, в крайнем случае, для родителей, чтобы те читали детям вслух. Если дети при этом и получают удовольствие, то не от читаемого, а от того, что им, наконец, уделили внимание.

Настоящие детские книги могли бы написать только сами дети, и то пока они не умеют писать. Настоящая детская литература — волшебная сказка, которая вообще не литература, так как литература происходит от littera (буква), а сказка до всяких букв, сказка сказывается, даже если читается. В. Я. Пропп доказал происхождение сказки от первобытного обряда инициации, посвящения во взрослые, точнее, посвящения в человека. Вот почему герой сказки — всегда ребенок (сестрица Аленушка и братец Иванушка, Гензель и Гретель, Аладдин со своей волшебной лампой). Великовозрастный ребенок или вечный недоросль Иван-дурак — этот ходячий, едущий на печи (тогда его, правда, зовут Емеля), летящий на ковре-самолете — ключ к русской истории. А если есть детские книги, написанные взрослыми, то это взрослые, затаившие в себе детство, как почтенный профессор математики мистер Чарльз Доджсон (псевдоним Льюис Кэрролл), настолько робкий, что мог общаться только с маленькими девочками. Я полагаю, на самом деле его бессмертная книга Alice’s Adventures in Wonderland (мало кто догадывается, что это одновременно сказка и задачник по математической логике) по-русски должна называться «Приключения Элис в небывалой стране» (то, что по-русски называют «чудом», по-английски miracle, а не wonder). Багиру Киплинга в детских театрах талантливо играют дамы бальзаковского возраста, тогда как Багира — черный леопард, мужественный друг, своего рода Кришна при Арджуне-Маугли в «Книге джунглей».

Джунгли — тропический лес, а русской сказки нет без дремучего леса. Вот куда стремятся дети, особенно когда они никогда там не были:

В прежних лесах, где главенствовал пчельник,
Где глухари токовали в кустах,
Трав не примяв, миновав можжевельник,
Он проходил в долгожданных цветах.

Не хохотал и не взвизгивал филин,
Молча всю ночь над поляной кружил.
Там человек — несмышленыш ярилин,
Отпрыск его торжествующих жил.

«Церковь христианская приняла в себя всю великую правду язычества — землю и реалистическое чувство земли», — как сказал Н. А. Бердяев. Провозвестники этой правды среди нас — дети дошкольного возраста, как мы бюрократически выражаемся:

Где в темноте содрогается хвоя,
Где в тишине шевелится листва,
Там не найти человеку покоя,
Не превозмочь рокового родства.

Это наш мир, страшный, но насущно неотъемлемый. Туда и зовет нас несмышленыш ярилин, сам того не зная:

Вот почему, сторонясь беззаботных,
Днём хоронясь в закоулках двора,
Отгородясь от квартирных животных,
Просится в лес по ночам детвора.
(В. Микушевич)

У детей особое кровное влечение к стихам, если стихи — действительно стихи, дремучий словесный лес. В средней школе от пятого до одиннадцатого класса я применял программу Language by poetry («язык через поэзию»). Каждое стихотворение предлагалось одновременно по-русски, по-английски и по-немецки (в моем переводе). Ученики охотно заучивали их наизусть и весьма успешно осваивали при этом языки. Некоторые даже поступили потом в языковые учебные заведения. Мне вспоминаются при этом великие древние культуры, основанные на заучивании наизусть. Именно наизусть знали в Индии Веды. Считалось, что они теряют свою магическую силу, если их записать. А в Китае учили наизусть «Шицзин» («Книгу Песен»), составленную Конфуцием. И традиция заучивания наизусть не прошла бесследно даже для тех, кто получает вполне современное образование. Профессора индийского и китайского происхождения читают курсы математики и физики в лучших университетах мира.

Мы растроганно прислушиваемся к детскому лепету. Ученые пристально изучают его, исследуя речевой аппарат вида Homo Sapiens. Всех завораживает «бормотанье сверчка и ребенка» (Н. А. Заболоцкий), но кому приходит в голову, что младенец повествует нам, рассказывает, откуда он пришел. Младенцу есть что рассказать. В Евангелии мы находим удивительные слова Христа: «Ты утаил сие от премудрых и разумных и открыл то младенцам» (Матф. 11, 25). За пять веков до Христа древнегреческий философ, досократик Гераклит сказал, что вечный царь всего сущего — играющий ребенок. И согласно некоторым научным гипотезам, дородовой опыт человека определяет не только его личность, но и, возможно, историю человеческого рода. Ученик Зигмунда Фрейда Отто Ранк написал книгу «Травма рождения». Отто Ранк предполагает: пребывание в материнской утробе — лучшее из всего, что человеку дано пережить. Именно отсюда происходит воспоминание о земном (может быть, не только земном) рае, о золотом веке человечества. Если мы припомним наши сны (не только детские), вспомним, как мы, согревшись, засыпали в детстве, нам что-то подобное вспомнится. Действительно, эмбрион в материнском чреве был ничем и становится всем. Не он принадлежит материнскому организму, а материнский организм принадлежит ему. Через него материнский организм включается в череду наследственности, восходящей к дочеловеческим глубинам хаоса, и эти глубины мать проецирует в будущее, считая их будущим или, напротив, считая будущее ими. Можно предположить, что эмбрион упивается в материнском чреве защищенностью, обеспеченностью, беспечностью, но, по-видимому, преобладающий опыт эмбриона, его истинное наслаждение в том, что для него нет другого. Материнский организм не является другим для него, предки для него не другие, а такие же, как он, они элементы его бытия. Страшное преступление уничтожить его. Возможно, при этом уничтожается весь человеческий род. Подобное состояние является для подавляющего большинства, если не для всех особей, единственно возможным для них раем. В таком случае (а бывают ли иные случаи?) рождение переживается как грехопадение, и вся дальнейшая жизнь — тоска по утраченному блаженству или стремление вновь проникнуть в потерянный рай хотя бы путем соития.

Первый крик ребенка — «души отчаянный протест» против рождения, против насильственного исторжения из рая материнской утробы. Этой травмы человек не забывает никогда, всю жизнь бессознательно старается вернуть себе этот рай, вернуться туда. Возможно, именно так первобытные люди открывают для себя пещеру. В пещере родится и Спаситель. Архаические изваяния — сидячие фигурки, скрюченные в позе эмбриона. Потом эти искания приобретают монументальные формы, распознаются в храмах, в соборах и, наконец, завершаются саркофагом или могилой, все тот же образ желанного материнского чрева, окончательное возвращение туда, откуда мы пришли, последнее впадение в детство.

Социальные проекты основываются на тех же подавленных желаниях. Счастливое детство — главная идеологема и приманка тоталитарных режимов, причем это детство не столько для детей, сколько для взрослых. Великий Инквизитор у Достоевского говорит: «… докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого другого… Будут тысячи миллионов счастливых младенцев…» Впрочем, такие счастливые младенцы способны и на подвиг: они закрывают собой вражеские амбразуры, ходят в разведку («Иваново детство»), закаляются в пионерских лагерях и потом охраняют лагеря за колючей проволокой для таких же младенцев, как они. Отсюда и образ матери родины, а она предполагает отца-вождя, который и вводит этот образ. Тут проявляется и социальный комплекс Эдипа, месть сыновей отцам (Павлики Морозовы).

Культ счастливого детства порождает в обществе инфантилизм, свойственный никак не детям (дети и так дети), а именно взрослым, испытывающим к детям извращенную ревность и зависть, что приводит к невероятной жестокости исправительных колоний с требованиями еще более жестоких наказаний для несовершеннолетних. Подобный воинствующий инфантилизм отчетливо проступает в борьбе с педофилией, и эта борьба все более напоминает охоту на ведьм. Складывается впечатление, что ударить ребенка становится не так опасно, как приласкать его.
У Шервуда Андерсона есть страшный рассказ о том, как родители ополчились против учителя, любившего детей: «Трагедия разыгралась незамедлительно. Дрожащих подростков ночью вытаскивали из постелей и подвергали допросу.

— Да, он клал мне руки на плечи, — говорил один.

— Он часто гладил мои волосы, — говорил другой.

Один из родителей, трактирщик Генри Бредфорд, явился в школу. Вызвав Адольфа Майерса во двор, он стал его избивать. Он бил перепуганного учителя тяжелыми кулаками прямо по лицу и при этом приходил все в большую и большую ярость. Школьники с криками отчаянья метались по двору как потревоженные муравьи».

Ночью родители этих учеников изгоняют учителя из города: «Они хотели повесить учителя, но что-то в его маленькой, жалкой, белой фигурке тронуло их сердца, и они дали ему ускользнуть» (Шервуд Андерсон. Рассказы. М.-Л., 1959, с. 28).

Характерно, что дети в ужасе от избиения любимого учителя. Дети нуждаются в ласке и благодарны за нее. Зигмунд Фрейд с беспристрастной откровенностью ученого говорит о детской сексуальности, хотя она, разумеется, не такая, как у взрослых. Райнер Мария Рильке говорит об этом как поэт: «… его, ребенка, невинность совсем не в том, что он, так сказать, не знает пола, — а в том, что непостижимое счастье, пробуждающееся у нас в одном средоточии плодоносной плоти, в смыкающемся объятии, у ребенка все еще безымянно распределено по всему его телу… Когда-то мы были всем телом дитя, а теперь у нас осталось только одно это место…» (Перевод мой, В. М.). Настоящая педофилия — преступное посягательство на эту священную детскую телесность. Инфантильная борьба с педофилией оставляет без внимания настоящие преступления и только изолирует детей в обществе, без того изолирующем их. Не может не броситься в глаза одно обстоятельство. С нарастанием борьбы против педофилии увеличивается число самоубийств среди детей и подростков.

Вспоминается еще одна мрачная легенда. В немецком городе Гамельне житья не стало от мышей и крыс, и в городе объявился некий человек, пообещавший избавить горожан от этой напасти за определенное вознаграждение. В один прекрасный день он достал свою дудочку и заиграл на ней. Крысы сбегались к нему со всех сторон, а он, продолжая играть, отправился на берег реки Везер. Крысы бежали за ним. На берегу дудочник разделся и вошел в воду. Крысы последовали за ним и все до одной потонули. Настало время для горожан расплачиваться со своим избавителем, и они сочли обещанную цену слишком высокой и отказались платить. Человек исчез, но потом появился снова и снова заиграл на своей дудке, и на этот раз к нему со всех сторон сбежались дети, начиная с четырех лет, и они пошли за ним, и он увел их внутрь горы, так что больше их не видели. Обращает на себя точная дата, которую сообщает легенда, приводимая у братьев Гримм: день Иоанна и Павла, 26 июня 1284, что заставляет предположить, не скрывается ли за этой легендой какое-то реальное историческое событие или события.

Есть предположение, что исходом детей из Гамельна маскируется воспоминание о детском крестовом походе, состоявшемся в том же тринадцатом веке, но на несколько десятилетий раньше. Распространилась вера, будто дети могут освободить Гроб Господень в Иерусалиме, ибо их есть Царствие Небесное. Дети отправились в Иерусалим из разных городов Германии и Франции. По-видимому, это были тысячи, может быть, десятки тысяч. Судьба детей оказалась печальной. По одной версии их всех продали в рабство у берегов Алжира, по другой версии они все умерли от чумы и от других болезней.

Не исключено, что маленькие самоубийцы шагают в пустоту с многоэтажной высоты, заслышав дудку крысолова, скорее всего, по Интернету.
Согласно Евангелию, история после Рождества Христова открывается избиением младенцев. Такое избиение учинил царь Ирод, надеясь убить истинного царя, таящегося среди этих младенцев. Среди мировых религий только христианство почитает Бога-Младенца. Без Него невозможно представить себе православные иконы. О Своей любви к детям, об особом значении детей в Царствии Божием Христос говорит неоднократно. Когда Его ученики рассуждают между собой, кто больше, Христос дает им исчерпывающий ответ: «И, взяв дитя, поставил его посреди них, и, обняв его, сказал им: Кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня, а кто Меня примет, тот не меня принимает, но Пославшего Меня» (Марк, 9, 36-37). С такой же определенностью Он увещевает учеников: «Пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие». И тут же Христос высказывает самое значительное, что когда-либо было сказано о детях: «Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него» (Лука, 18, 16-17).

Не об этом ли детский лепет, который нам не дано разгадать и который нельзя не слушать. Взрослые предпочли бы, чтобы дети вели себя тише, когда их воспитывают и обучают, а они сначала лепечут, потом играют в шумные игры. Самовольную игру снисходительно допускают, если она не мешает старшим, а между тем игра — мистическое предназначение детей в истории, своего рода благая весть. Я убедился, что самые отчаянные шалуны на самом деле лучшие ученики, стоит им почувствовать: образование не навязывают им извне, это они сами образуются. Помню, как два ученика в пятом классе просили у меня разрешения выйти в коридор и подраться, чтобы не мешать мне, но только чтобы я не читал без них стихотворение «Кошка и кот». Стихотворение это отнюдь не детское, и все-таки у нас установилась традиция читать его на каждом уроке.

Знаменитый культуролог Йохан Хёйзинга писал в своей книге Homo Ludens («Человек играющий»), что игра, прежде всего, не может быть принудительной. Игра перестает быть игрой, когда заставляют играть, и дети хорошо это знают. Что, если отдаленные предки человека сначала играли в хождение на двух ногах, и мы так ходим до сих пор, хотя усиливается соблазн снова встать на четвереньки? Фридрих Шиллер в своих «Письмах об эстетическом воспитании человека» говорит, что человек играет лишь тогда, когда он вполне человек, и он вполне человек лишь тогда, когда он играет. Назначение детей — напоминать нам об этом. Мы воображаем, что даем детям уроки, а это они дают нам вечный урок, без которого нас давно бы или никогда не было: урок человечности.

Small_johan-huizinga-1

Йохан Хейзинга

1872-1945

Знаменитый голландский историк и теоретик культуры, описавший среди прочего основополагающую роль игры в жизни человека; игру как суть любой культуры.

comments powered by Disqus