The Prime Russian Magazine

В 1932 году Фаина Ласкина вышла замуж за Михаила Вощинского, партийного работника и руководителя строительных работ в архитектурных мастерских братьев Весниных, одной из важнейших московских строительных организаций. Фаина, которая до этого жила в родительской квартире на Зубовской площади, несколько месяцев снимала с мужем комнату, затем они получили трехкомнатную квартиру в одном из арбатских переулков. Площадь квартиры была всего 58 квадратных метров, но по сравнению с теми условиями, в которых обитали большинство москвичей, она казалась современной и роскошной, тем более что там была отдельная кухня, ванная, туалет и даже собственный телефон.

В начале 30-х годов Москва быстро разрасталась. С 1928 по 1933 годы население столицы увеличилось с одного до трех-четырех миллионов. Появление в Москве бывших крестьян, поступавших на работу на заводы, спровоцировало резкий дефицит жилья. После 1933 года увеличение городского населения контролировалось с помощью паспортной системы и массовых высылок «чужеродных элементов». Миллионы людей мечтали о жизни в Москве. Город был центром власти, богатства и развития. Пропаганда представляла его живым доказательством улучшения жизни людей при социализме.

Сталин был лично заинтересован в «социалистическом строительстве» в столице. В 1935 году он подписал амбициозный Генеральный план реконструкции Москвы. Среди тех, кто по заказу Моссовета разрабатывал план, были братья Веснины – Леонид, Виктор и Александр. План предполагал создание пятимиллионного города, который должен был соответствовать высочайшим мировым стандартам: с новыми жилыми районами, соединенными с центром широкими проспектами и кольцевыми дорогами, с большими зелеными зонами, развитой системой вывоза отходов и коммуникациями, а также с метрополитеном. Новому городу предполагалось придать монументальный характер. В старом городе узкие улочки и церкви в основном уступили место широким улицам и площадям. В центре столицы был проложен широкий путь для будущих парадов. Тверскую улицу (переименованную в улицу Горького) расширили до 40 метров, снеся для этого старинные здания (многие архитектурные памятники, например, здание XVIII века, где заседал Моссовет, были перенесены подальше от дороги). Красную площадь очистили от торговых прилавков, для того чтобы сплоченные ряды трудящихся могли маршировать перед Мавзолеем. Планировалось даже взорвать собор Василия Блаженного, чтобы участникам демонстраций не приходилось ломать свои шеренги. Сталинская Москва приобретала вид имперской столицы, советского Санкт-Петербурга. Москва стала символом будущего социалистического общества. Бухарин заявил, что Генеральный план – это «почти волшебство», так как он превратит Москву в новую Мекку, куда будут съезжаться борцы за счастье человечества со всего мира.

Братья Веснины были ключевыми фигурами процесса преображения столицы. Эта работа привела к резким изменениям в их взглядах на архитектуру. В 20-х годах Веснины стояли во главе движения конструктивистов, стремившихся использовать модернистские идеалы Ле Корбюзье в советских условиях. Переход к неоклассическому и монументальному стилю был для них художественным и моральным компромисcом. Но архитекторы зависели от заказчиков, а в тот момент единственным заказчиком было государство. Веснины входили в комитет по подготовке проекта грандиозного Дворца Советов, который должны были бы возвести на месте разрушенного в 1931 году храма Христа Спасителя. Дворец задумывался как самое высокое здание в мире, увенчанное огромной статуей Ленина.

Веснины также осуществляли экспертный надзор за строительством московского метро, еще одного символа коммунистического прогресса. Туннели начали прокладывать в 1932 году. К весне 1934 года на строительстве московского метро были заняты 75 тысяч рабочих и инженеров, многие из которых были выходцами из деревни или заключенными. Подземные работы были очень опасны. Часто происходили возгорания и обвалы, и строительство первой линии от Сокольников до Парка культуры стоило жизни более чем ста людям. Труд заключенных использовался в 30-е годы на большинстве крупных московских строек. Четверть миллиона зэков строили канал Москва–Волга, который должен был обеспечить водой разраставшееся население столицы. Многие из них умерли от истощения, и их тела были захоронены на дне канала. Сталинская Москва, вдохновлявшаяся примером Санкт-Петербурга, тоже оказалась утопической постройкой, возведенной на костях рабов.

Когда в 1935 году была открыта первая линия метро, Лазарь Каганович с гордостью назвал ее дворцом пролетариата. Станции были построены как настоящие дворцы: с канделябрами, зеркальными поверхностями, медными и хромированными деталями, стенами из двадцати различных видов мрамора, порфира, оникса и малахита. Станция «Маяковская» (1938) сочетала красоту церковных линий, проявившуюся в овальном изогнутом потолке, мозаичных украшениях и мраморных узорных полах с безупречными стальными арками, придававшими центральному залу блистательный и возвышенный вид. Проектируя в конце 30-х годов станцию «Завод им. Сталина» («Автозаводская»), Веснины говорили, что стремятся создать подобие собора. Их идея была прекрасно реализована в построенной в 1943 году станции с ее почти готическими мраморными колоннами, простым использованием пространства и света и мраморными барельефами, на которых изображались достижения пятилеток. Блеск пролетарских дворцов поразительно контрастировал с переполненными и жалкими жилищами, в которых ютилось большинство населения. Они выполняли важную воспитательную задачу (в какой-то мере сопоставимую с ролью церкви в Средние века). Красота метро должна была вызывать гражданскую гордость и уважение и укреплять веру народа в цели и ценности советской власти.

Братья Веснины строили также жилые дома. Им была поручена разработка двух- и трехкомнатных квартир, подобных той, в которой поселились после свадьбы Михаил Вощинский и Фаина Ласкина. «Мы были там очень счастливы, – вспоминает Фаина, – мы оба впервые жили в квартире с ванной и кухней. У Миши был свой кабинет. И всегда было место для гостей».

Строительство домов с отдельными квартирамы означало принципиальную перемену в советской градостроительной политике. В 20-е годы большевики отдавали предпочтение «коммунальным домам» – большим постройкам, в которых жили тысячи рабочих со своими семьями, где были общие кухни, ванные и прачечные, что должно было освободить женщин от домашнего труда и приучить обитателей домов к коллективной жизни. Конструктивисты стояли в авангарде движения за уничтожение частной жизни и переход к общежитию. Однако около 1931 года приоритеты в московском строительстве оказались вывернутыми наизнанку.

Изменения в политике были связаны с формированием новой политической и индустриальной элиты, чья верность сталинскому режиму должна была поддерживаться материальными льготами. Пятилетки породили большую потребность в технических работниках и руководителях во всех отраслях экономики.

Сталин нуждался в твердой поддержке. «Большой скачок» породил общественный хаос и широкое недовольство, ослаблявшие его власть. В это время формировалась новая элита, которая полностью идентифицировала себя со сталинским режимом, связывала с ним свои личные интересы и видела главный способ карьерного роста в выполнении поступавших сверху приказов. Этот новый правящий слой не разделял ни демократические инстинкты, ни спартанское поведение старых большевиков, опасавшихся буржуазного влияния на партию во времена НЭПа. Напротив, они сами собирались стать советской буржуазией. Их интересы были сконцентрированы прежде всего на домашнем комфорте, приобретении материальных ценностей, «культурном» поведении. В социальном плане они были реакционерами, так как придерживались патриархальных взглядов на семью, в культурном отношении, несмотря на свою веру в коммунистические идеалы, – консерваторами. Их основной целью была защита советской системы, которая обеспечивала им материальное благосостояние и общественное положение.

А система в ответ старалась сделать так, чтобы они были довольны. Для удовлетворения потребностей поднимавшегося городского класса производилось все больше фотоаппаратов, граммофонов и радио. Выпускалось все больше предметов роскоши (духи, шоколад, коньяк и шампанское), которыми, несмотря на снижение цен к каждому празднику, могла пользоваться преимущественно новая элита. Для советского мифа о «хорошей жизни» было важно создать впечатление, что предметы роскоши, которыми раньше пользовались только богачи, теперь были доступны также массам, если они хорошо работали. Новые журналы писали о новых моделях модной одежды. Повсюду сообщалось об открытии универмагов и изысканных продуктовых магазинов, таких, например, как Елисеевский, переименованный в Гастроном N 1 и заново открывшийся в Москве на улице Горького в октябре 1934 года. «В новом магазине будут продаваться более 1200 наименований продуктов, – писала газета «Вечерняя Москва». – В мясном отделе продаются 38 сортов колбасы, включая те из них, которые раньше нигде не продавались. В магазине также будут продаваться три вида сыра – камамбер, бри и лимбургский, – которые будут производиться специально для гастронома. В кондитерском отделе продается 200 сортов сладостей и печенья. В хлебном отделе продается до 50 сортов хлеба…»

На следующий день в магазин пришли около 75 тысяч человек (большинство из них, как можно предположить, зашли туда только для того, чтобы посмотреть на витрины).

Развитие советской культуры потребления было резким идеологическим отходом от большевистского аскетизма первого послереволюционного десятилетия и даже эпохи первой пятилетки, когда коммунистов призывали жертвовать своим счастьем ради дела партии. Теперь советское руководство выступало с противоположным посылом: о совместимости потребления и коммунизма.

Еще одним признаком отхода от культуры революционного аскетизма был тот факт, что теперь партия стала придавать особое внимание внешнему виду и этикету. В начале революции большевики считали заботу о таких мелких вещах противоречившей социализму. Однако в 30-е годы партия объявила, что культурные манеры и хороший внешний вид необходимы молодым коммунистам.

«Мы выступаем за красоту, модную одежду, роскошные прически, маникюр, – объявила «Правда» в 1934 году. – Девушки должны быть привлекательными. Хорошая комсомолка обязательно должна пользоваться духами и косметикой. Комсомольцы обязаны быть хорошо выбритыми». В течение 30-х годов духи и косметика продавались во все больших и больших количествах. Проводились специальные собрания, на которых обсуждались вопросы моды и профессиональной гигиены.

Особое внимание уделялось развлечениям. «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселей! – заявил Сталин в 1935 году. – А когда весело живется, и работа спорится!» Танцы, раньше осуждавшиеся большевиками как непристойное занятие, теперь официально одобрялись сталинским режимом. Скоро они вошли в моду, и повсюду стали открываться школы танцев. В московских парках устраивались карнавалы, а советские праздники отмечались парадами. Советский кинематограф выпускал веселые мюзиклы и романтические комедии. Хлеба было мало, но повсюду проходили цирковые представления.

Укрепление сталинского режима было тесно связано с созданием социальной иерархии, основанной на доступе к материальным благам. Для тех, кто находился на вершине пирамиды, эти блага были уже доступны в обмен на их трудолюбие и преданность, тем, кто находился внизу, они были обещаны в будущем, когда будет построен коммунизм. Основным принципом, лежавшим в основе новой иерархии, была служба государству.

Возникновение советского среднего класса подкреплялось культивированием традиционных («буржуазных») семейных ценностей. Это было полнейшим отходом от антисемейной политики, проводившейся партией начиная с 1917 года. В какой-то мере новая политика была ответом на демографические перемены, связанные с Большим Скачком: рождаемость резко упала, что должно было сказаться как на количестве рабочей силы, так и на военной мощи страны, увеличилось количество разводов, а брошенные дети стали массовым явлением – институт семьи разваливался, и решать эти проблемы должна была власть. Но в то же время возвращение к традиционным семейным ценностям отражало консерватизм новой промышленной и политической элиты, представители которой только недавно вышли из крестьян или рабочих.

С середины 30-х годов партия стала более либерально относиться к семье и домашней жизни. Идеологически понятие «частной жизни» – отдельной замкнутой сферы, находившейся вне государственного контроля, – по-прежнему отрицалось. Однако идея «личной жизни» – индивидуальной или семейной сферы, открытой для общественности, – активно пропагандировалась государством. При таком разделении частной и общественной сфер, частная и личная жизнь определялись как проявления индивидуализма, но доминирование общественного требовало открытости всех проявлений жизни отдельного человека. Практически это означало высвобождение пространства внутри четырех домашних стен для свободного самовыражения в домашнем мире (с помощью потребительских вкусов, образа жизни, домашних привычек и т.д.), при сохранении политического контроля над поведением отдельного человека, особенно коммуниста.

Строительство домов с отдельными квартирами было проявлением изменений в политике. У всех основных министерств были в Москве свои многоквартирные дома, где жило руководство. Большевистские семьи, которые вели достаточно строгий образ жизни в 20-е годы, теперь наслаждались относительной роскошью, они получили новые квартиры, привилегированный доступ к продуктовым магазинам, машины с шоферами, дачи, отпуска в специальных правительственных домах отдыха и санаториях. Многие из этих семей в 30-е годы впервые получили собственное жилье и независимость. Наделение советской элиты дачами в массовом порядке стало важным для поддержки обособленной семейной жизни. На дачах члены одной семьи чувствовали себя свободными от чужих глаз и ушей, они могли сидеть вместе и разговаривать так, как это не делалось в общественных местах, кроме того, обычные дачные развлечения – купание, прогулки, собирание грибов, чтение, отдых в саду – давали людям возможность отдохнуть от существовавшего в советском обществе напряжения.

В домашней жизни сталинизм поддерживал возвращение к традиционным семейным отношениям. Свадьбы стали роскошными. ЗАГСы сделали более нарядными. Свидетельства о браке выдавались на бумаге высокого качества, а не на оберточной, как это делалось раньше. После 1936 года в советских магазинах снова появились обручальные кольца, которые в 1928 году были запрещены как религиозные пережитки. Была издана целая серия указов, направленных на укрепление советской семьи: процедура развода усложнилась, и была резко увеличена плата за его оформление, что сразу привело к падению уровня разводов, были увеличены пособия на детей, а гомосексуализм и аборты запретили. Советская элита вернулась к общепринятому и даже в какой-то мере ханжескому поведению в сексуальной жизни. Предполагалось, что хороший сталинист должен быть моногамен и предан своей семье, следуя примеру Сталина, каким его представляла пропаганда. Поведение большевиков в их интимной жизни строго контролировалось. Многих исключали из партии за то, что они считались плохими отцами или мужьями. От жен членов партии ожидали возвращения к традиционной роли воспитательниц детей и домашних хозяек.

Идеологическая реставрация семьи была тесно связана со взглядом на семью как на ячейку общества. Начиная с середины 30-х годов сталинский режим все больше описывал себя с помощью семейных метафор и символов – той системы ценностей, которая была понятна людям того времени, когда миллионы оказались в новом и враждебном для них окружении. Развивавшийся культ личности Сталина изображал вождя как «отца советского народа», подобно «царю-батюшке» Николаю II. Такие социальные институты, как Красная армия, партия, комсомол и даже «пролетариат», теперь стали восприниматься как «большие семьи», дававшие возможность их членам благодаря ощущению товарищества осознать свою причастность к коллективу. В патриархальном партийном государстве становилась более значимой роль родителя как властной фигуры, утверждавшей дома моральные принципы советской власти. Это было резким отходом от тех моральных выводов, которые делались из культа Павлика Морозова, приводивших к поощрению доносов советских детей на родителей, в случае если последние были враждебны правительственной политике. Начиная с 1935 года власть пересмотрела культ Морозова, придавая меньшее значение его предательству и подчеркивая новые черты, такие как трудолюбие и примерное поведение в школе.

Дети представителей советской элиты, выросшие в те годы, ностальгически вспоминают свое детство, прежде всего потому, что они жили тогда «нормальной семейной жизнью». Марина Иванова родилась в 1928 году в семье крупных партийных чиновников. Ее отец был секретарем горкома в городе Мге, находящемся в 50 километрах к юго-востоку от Ленинграда, где у ее семьи была просторная дача, хотя жили они в основном в ленинградской квартире Марининого дедушки, происходившего из дворян. «Квартира была роскошной, – вспоминает Марина. – В ней было десять больших комнат, по которым я в детстве любила бегать. В доме были высокие потолки и огромные окна, выходившие в сад… На стенах висели репродукции картин Репина и Левитана. В двух гостиных стояли рояль и бильярдный стол… С этой квартирой связаны мои счастливейшие детские воспоминания. Помню, как на Новый год в нашем доме собиралось множество друзей и родственников с детьми. Дети надевали маскарадные костюмы, а папа наряжался Дедом Морозом, приносил всем шоколадки и подарки и раскладывал их под новогодней елкой».

Но счастливое детство выпало не всем. Для многих семей в 30-е годы жизнь становилась все тяжелее и тяжелее. Восстановление традиционных отношений часто приводило к напряженности между мужьями и женами. По мнению Троцкого, много писавшего о советской семье, сталинизм предал идею освобождения женщин от домашнего рабства. Об этом же говорит статистика, показывающая, как распределялись домашние обязанности в рабочих семьях. В 1921–34 годах работавшие женщины тратили на домашние дела в три раза больше времени, чем их мужья, а к 1936 году у них на домашнее хозяйство уходило уже в пять раз больше времени. Положение женщин в 30-е годы не изменилось к лучшему – они много часов работали на фабриках, а затем начинали вторую смену дома: готовили, убирали, занимались с детьми – в среднем по пять часов каждый вечер, – в то время как мужчины освободились от своих традиционных домашних обязанностей (колоть дрова, приносить воду, разжигать печь) благодаря модернизации домов в рабочих кварталах, где все чаще были водопровод, газ, электричество, таким образом, у них оставалось все больше свободного времени на культурные развлечения и политику.

Возвращение к «буржуазным» материальным ценностям становилось подчас новым источником напряженности в семье. Оператор Анатолий Головня, крупный деятель советского кино, много работал со Всеволодом Пудовкиным, постановщиком таких классических фильмов, как «Мать» (1926), «Потомок Чингисхана» (1930) и «Дезертир» (1933). Головня родился в 1900 году в Симферополе. Его отец, захудалый дворянин, умер, когда сыну было два года, и мать вырастила Анатолия и его брата Петра на свою маленькую пенсию. Семья переехала в Херсон, где мальчики получили стипендию от Дворянского собрания на обучение в Первой гимназии. После Октябрьской революции Анатолий начал работать в ЧК, а Петр примкнул к белым. В 1920 году Анатолию во главе небольшого отряда чекистов было поручено захватить расположившихся неподалеку белых. Во главе белых находился его ближайший школьный друг, сын главы херсонского Дворянского собрания. Анатолий не смог выполнить приказ, поэтому он напоил своих людей водкой и перешел к белым, чтобы предупредить тех о грозившей им опасности. Весь этот эпизод, зафиксированный в дневниках Анатолия, потом исчез из его биографии. В течение следующих трех лет Анатолий скрывался от красных. Сначала он обосновался в Ташкенте, где попытался работать агрономом, но его выгнали с сельскохозяйственных курсов, и тогда он переехал в Москву и в сентябре 1923 года поступил в только что открывшийся Государственный институт кинематографии (ГИК) на операторское отделение. Там он встретил и полюбил Любу Иванову, молодую, необыкновенно красивую актрису, только что приехавшую в Москву из Челябинска, где она родилась в 1905 году, – четырнадцатый ребенок в крестьянской семье. Они вскоре поженились, но много времени проводили отдельно друг от друга, работая каждый над своими фильмами. Свою дочь Оксану они часто отправляли на поезде то в Херсон, то в Челябинск, к одной из бабушек.

В 1933 году Анатолий и Люба получили свое первое жилье – две маленьких комнаты в коммунальной квартире, расположенной в пристройке к большому дому в центре Москвы. Оксане было тогда семь лет, она вспоминает об этой квартире в своих мемуарах (1981): «Пол был выкрашен красной краской (у нас не было ковров)… Сегодняшние молодые люди, для которых так много значат материальные ценности, решили бы, что они находятся на складе старой мебели или даже на свалке. Самой ценной вещью в нашей квартире был славянский шкаф. Вся наша кухонная утварь была сложена в самодельном буфете, выкрашенном в белый цвет. У нас были два пружинных матраса, папин письменный стол и пять финских застекленных книжных полок – моих любимых, так как в них стояли книги… Я спала на раскладывавшейся походной кровати за сервантом в углу гостиной. Эта кровать была единственной «принадлежавшей» мне вещью. По ночам я с ней разговаривала. Я даже думала, что она показывает мне сны».

Это было весьма скромное жилье для двух крупных деятелей советского кино. К этому времени Люба была ведущей актрисой Межрабпома и сыграла несколько ведущих ролей в немых фильмах. Анатолий не придавал значения личной собственности. Он часто говорил, что «отрицает ее по принципиальным соображениям», и резко осуждал роскошь и богатство. «Много у него было только белых рубашек и галстуков», – вспоминает Оксана. Аскетизм Анатолия был связан с ценностями его класса (обедневшего дворянства, из которого вышли многие российские писатели, художники, мыслители и революционеры) и со скромным образом жизни его матери, воспитавшей сыновей на маленькую вдовью пенсию и пошедшую на многие жертвы ради того, чтобы они смогли учиться. Как раз этика труда и дисциплины привлекла Анатолия к большевикам в 1917 году. По словам его внучки – «в нем всегда было что-то от чекиста. Он был суровым дедушкой и никогда в детстве меня не баловал».

Люба отличалась от мужа. Она была теплой, заботливой, страстной, и избалованной – как самая младшая и самая красивая в семье – к тому же ей хотелось наслаждаться светской жизнью Москвы. Она тратила много денег на платья, у нее было много украшений. В 1934 году Люба влюбилась в блестящего и красивого руководителя Межрабпома, Бориса Бабицкого. Она ушла от Анатолия и поселилась с Бабицким на его даче в Кратове, где жил еще его сын (Волик) от предыдущего брака. Осенью Люба и Борис вернулись в Москву. Они переехали в просторную квартиру (неподалеку от здания Межрабпома) в коминтерновском отеле «Люкс» в центре города. В этой роскошной квартире было четыре просторных раздельных комнаты с паркетными полами и большая кухня, где спали домработница и няня. «Это был сказочный дворец, музей», – вспоминает Оксана, переехавшая к ним в 1935 году. Интерьер был спроектирован и выполнен французским рабочим, членом Коминтерна. Дорогая старинная мебель, бронзовые вазы, стулья с кожаной обивкой и персидские ковры были куплены задешево со складов НКВД в Ленинграде. Эта мебель была конфискована у старинных дворянских и буржуазных семей, арестованных и высланных из Ленинграда по приказу Сталина после убийства Кирова в декабре 1934 года. «Мама очень гордилась своими приобретениями, – вспоминает Оксана, – она любила рассказывать истории о каждом из них».

Мать Анатолия, властная Лидия Ивановна, сохранившая дворянские представления о жизни, считала, что Люба полна «буржуазных претензий». Она высмеивала ее «вульгарные вкусы» в одежде и мебели, отражавшие «стремление к приобретательству, характерное для новой советской элиты». Она считала, что ее сын женился на женщине, недостойной его, и однажды во время горячего спора даже назвала Оксану «главной ошибкой революции», так как она родилась от этого неравного союза. Лидия была убеждена, что Люба ушла от ее сына к Бабицкому, так как тому было легче потворствовать ее дорогостоящим запросам, и пыталась убедить подавленного уходом жены Анатолия, что он сможет вернуть ее, получив более просторную квартиру. Но Анатолий не хотел поступиться своими принципами. Вспоминая об этих событиях, Оксана рассуждает о трех противостоявших друг другу в ее семье взглядах на собственность: дворянском, спартанском революционном и материалистическом, присущем новой советской элите. Оксана сочувствовала своей матери. Она чувствовала, что привязанность Любы к даче была порождена не столько стремлением приобрести собственность, сколько тоской по той семейной жизни, которую она знала в детстве.

Немногим был доступен тот образ жизни, который вела Люба Головина. Для большинства советских людей 30-е годы были временем материальных лишений, и даже представители новой бюрократии, имевшие доступ к специальным распределителям, все равно не получали все, что им было нужно.

Вот список продуктов, которые получали в месяц в 1932 году семьи правительственных чиновников, жившие в центре Москвы: 4 кг мяса, 4 кг колбасы, 1,5 кг масла, 2 л растительного масла, 6 кг свежей рыбы, 2 кг селедки, 3 кг сахара, 3 кг муки, 3 кг круп, 8 банок консервов, 10 яиц, 2 кг сыра, 1 кг черной икры, 50 г чая, 1200 сигарет, 2 куска мыла.

Эти семьи также имели возможность покупать одежду и обувь в специальных магазинах на купоны, которые им выдавало правительство, кроме того, они первыми получали доступ к любым появлявшимся в магазинах предметам роскоши. Однако их привилегированное положение было относительно маргинальным, большинство сталинских средних чиновников вели скромное существование, получая лишь немного больше вещей и имея чуть более просторное жилье, чем обычные граждане.

Черный рынок давал возможность частично компенсировать лишения, порожденные плановой экономикой. Люди продавали и обменивали товары на барахолках. Если они могли себе это позволить, то покупали товары, производившиеся колхозниками на их приусадебных участках.

В 1932 году Надежда Сканченко, девятнадцатилетняя дочка крестьянки-вдовы из Тверской области, училась в Железнодорожном институте в Ленинграде. Она жила в общежитии, в одной маленькой комнате еще с несколькими девушками. Как и многие другие люди, недавно переехавшие в город, Надежда не была прописана в Ленинграде. После введения паспортной системы она лишилась этого жилья. Ее познакомили с молодым украинским солдатом, у которого была восьмиметровая комната в коммунальной квартире. Солдат должен был вернуться по месту службы в Донбасс. Надежда заплатила ему 500 рублей за то, чтобы он на ней женился, – это были деньги, полученные от продажи ее матерью последней коровы и домашних вещей, затем она переехала в его комнату, куда к ней переселилась и ее мать. Со своим мужем Надежда встретилась только однажды.

Наиболее распространенным жильем в советских городах были коммуналки, где обитали сразу несколько семей, на которых приходились одна кухня, туалет и ванная, если, впрочем, они у них были (многие горожане пользовались банями и прачечными). В середине 30-х годов три четверти жителей Москвы и Ленинграда жили в коммунальных квартирах, и это было нормой для большинства из них в течение всей сталинской эпохи. Но коммуналки, как и все остальное, сильно изменились в 30-е годы. Если в 20-х их создавали для того, чтобы разрешить жилищный кризис и в то же время нанести решающий удар по частной жизни, то теперь они превратились в способ контроля власти над частным пространством дома. После 1928 года контроль усилился, и власти сознательно подселяли партийных активистов и рабочих в дома бывших буржуев, чтобы новые жильцы следили за ними.

Семья Ханеевских многое испытала в коммуналке. Алексей Ханеевский происходил из семьи богатых воронежских торговцев. Он приехал в Москву в 1901 году, чтобы изучать медицину. Алексей стал военным доктором, с отличием служил во время Первой мировой войны, дослужился до подполковника и получил дворянство. В 1915 году Алексей снял комфортабельную и просторную квартиру на Пречистенке, рядом с центром Москвы. Он жил там со своей женой Надеждой и их двумя маленькими дочками, Ириной (родившейся в 1917 году), Еленой (1921) и няней, пока Моссовет не уплотнил их в 1926 году. Одну комнату в их квартире получила фабричная работница Марфа Филина, затем в квартиру въехал портной Василий Карякин с семьей и семья ветерана Красной армии пролетарского происхождения Николая Сазонова, который позже станет профессором Комакадемии. Там, где в 20-х годах жили трое взрослых и двое детей, в 1936 году ютились четырнадцать человек. В 1936 году сюда еще переселилась вторая жена Николая Сазонова со своей матерью. Они все вместе пользовались прихожей, кухней (где спали две домработницы), туалетом и неработавшей ванной (ее использовали как чулан), поэтому мыться можно было только под краном с холодной водой на кухне. Ханеевские попытались отделиться от новых соседей, установив дверь, отделявшую их от остальных. Соседям дверь тоже понравилась, так как она давала и им больше уединения. В 1931 году в рамках проводившейся тогда кампании за личную гигиену райсовет приказал установить в квартире ванную, и дверь пришлось убрать. Однако жить без двери было довольно трудно, так как между Ханеевскими и Сазоновыми все время возникали ссоры, и Алексей дал взятку в райсовете за разрешение убрать ванну. Ванную комнату снова превратили в чулан, и дверь восстановили. Однако отношения Ханеевских с Сазоновыми оставались напряженными. Теща Николая была психически неуравновешенной, часто закатывала истерики в коридоре, обвиняя кого-либо из соседей в том, что у нее украли еду, которую она на самом деле прятала под кроватью. Конфликты частично порождались и классовыми различиями. Надежда опасалась, что Сазоновы могут украсть ее серебряную посуду. Ее оскорбляло, когда они выходили в коридор полуголыми. Она говорила, что от них плохо пахнет, и требовала, чтобы они почаще мылись.

Квартира Ханеевских по сравнению с другими московскими и ленинградскими коммуналками была еще не самой перенаселенной. Евгений Мамлин вырос в коммуналке, где жило шестнадцать семей (пятьдесят четыре человека), каждая из которых владела одной комнатой, но все пользовались одной кухней. В квартире было два туалета, две раковины с холодной водой, но ванной не было. Минора Новикова выросла в коммунальной квартире в Москве. В ней было тридцать шесть комнат – в каждой из которых жила по меньшей мере одна семья – двери выходили в коридор, тянувшийся во трем сторонам дома. В ее комнате жили десять человек на двенадцати с половиной квадратных метрах. «Трудно объяснить, как мы спали», – вспоминает Минора.

Нина Парамонова жила в такой же квартире с «коридорной системой» в Ленинграде. Квартира занимала целый этаж дома, реквизированного в 1925 году у немецкого барона. Нина переехала в эту квартиру в 1931 году вместе со своим мужем-судостроителем, когда получила работу бухгалтера в управлении Ленинградской железной дороги. В квартире было семнадцать комнат, в каждой из которых жила по меньше мере одна семья. Здесь было более шестидесяти человек, но все они пользовались одной кухней, туалетом и душевой с холодной водой.

На другом конце социального спектра находился Третий Дом Советов, его коммунальные квартиры для правительственных чиновников, живших в центре Москвы, тоже строились по «коридорной системе». В комнате на третьем этаже жил брат жены Сталина Федор Аллилуев со своей матерью. Нинель Рейфшнейдер, дочь старого большевика и политика, жила в одной из девяти комнат этажом ниже вместе со своими родителями, бабушкой и дедушкой, братом и сестрой. На тридцати восьми квадратных метрах располагались шесть человек, не считая ее отца, который обычно ночевал в отеле «Метрополь», где у него тоже была комната. В девяти комнатах, соединенных одним коридором, жили тридцать семь человек. Они совместно пользовались большой кухней, где за загородкой находились душ и ванна с одной стороны и туалет – с другой. В конце коридора было еще два туалета. Во дворе находился общий сарай, где хранились дрова для растопки плит и печей. Дом был задуман в рамках эксперимента по организации коллективной жизни, но при этом там были удобства, на которые могла рассчитывать советская элита. При доме была детская площадка, а на первом этаже находились клуб и кинотеатр. На каждый коридор были выделены уборщица, завхоз и няня, которых совместно оплачивали жители.

В 1929 году был введен пост ответственного квартиросъемщика. Предполагалось, что его должны выбирать жильцы, но обычно люди сами выдвигали себя на этот пост, а остальные с ними соглашались, подчиняясь их воле или учитывая их положение в обществе. Нина Парамонова вспоминает, как их «ответственная квартиросъемщица диктаторски управляла квартирой. Мы все уважали ее за ее строгость. Мы боялись ее. Только она могла заставить людей убирать квартиру, когда приходила их очередь».

К середине 30-х годов НКВД создал огромную сеть секретных осведомителей. В коллективной системе контроля коммуналки играли огромную роль. Их обитатели знали практически все о своих соседях. Подслушивание, шпионство и доносительство были типичными явлениями в коммунальных квартирах 30-х годов. Соседи открывали двери, чтобы посмотреть, кто пришел в гости к другим людям, или подслушать телефонный разговор. Они входили в комнаты, чтобы «быть свидетелями» во время ссор мужа с женой или вмешивались, если кто-то слишком шумел, напивался или дрался. Предполагалось, что в коммунальной квартире не может быть ничего «частного». Михаил Байтальский вспоминает о соседке своего родственника, жившего в Астрахани в коммунальной квартире: «Как только она слышала звук открывавшейся двери, то тут же высовывала свой острый носик в коридор и пронзала вас фотографическим взглядом. Мой родственник утверждал, что она ведет картотеку всех его посетителей».

В стесненных условиях коммунальных квартир часто возникали ссоры из-за личных вещей. Любое материальное преимущество – новая одежда, хорошая посуда или особая пища – могло вызвать агрессию со стороны других жильцов. Соседи заключали союзы и вели войны, исходя из замеченного ими неравенства. Одна женщина, все еще живущая в московской коммуналке, где она выросла в 30-е годы, «вспоминает о длительной войне между ее матерью, работавшей в булочной, и женой дворника, о которой было известно, что она доносчица. Как только на кухне появлялись пироги или кексы, жена дворника обвиняла мою мать в воровстве или саботаже и угрожала донести на нее властям».

Митрофан Моисеенко работал на фабрике и подрабатывал починкой мебели и оконных рам для своих соседей по коммунальной квартире в Ленинграде. Весной 1935 года он поссорился с соседями, обвинившими его в том, что он берет с них слишком много денег. Соседи обратились в милицию с абсурдным обвинением в том, что Митрофан прячет в своей мастерской в подвале Троцкого. Митрофана арестовали и отправили на три года в лагерь в Магадан.

Люди боролись за хотя бы некое подобие частной жизни. Они прятали полотенца и туалетные принадлежности, кастрюли и сковородки, тарелки, вилки, ложки и даже соль и перец в своих комнатах. Они стирали, готовили, ели, сушили белье в комнатах. Общее пространство было частично приватизировано – семьи делили между собой места на полке, кусочки коридора, части кухонного стола, крючки на вешалке. Выезд на дачу был спасением от напряжения, царившего в коммунальной квартире, для тех, кто мог себе позволить снять дом на лето.

При этом в своих лучших проявлениях коммунальные квартиры порождали ощущение товарищества и коллективизма. Многие люди с тоской вспоминают о жизни в коммунальных квартирах, где у них с соседями все было общим. «До войны мы жили гармонично, – рассказывает один из них, – мы помогали друг другу. Ссор не было. Никто не пытался копить деньги – зарплату тратили сразу же после ее получения. Тогда жить было весело. После войны люди стали прятать свои деньги и закрывать двери в комнаты».

Часть этих ностальгических воспоминаний связана с детским ощущением счастья, с тем временем, когда во дворе было чисто и дети могли спокойно играть, а коммунальная квартира воспринималась как одна большая «семья». В коммуналках дети общались между собой куда больше, чем взрослые, они играли вместе и заходили в комнаты друг к другу, поэтому и общность они ощущали сильнее. «Мы жили как одна большая семья», – вспоминает Галина Маркелова, выросшая в 30-е годы в ленинградской коммуналке.

Коммунальные квартиры оказали огромное влияние на психологию тех, кто прожил в них годы и годы. Многие жители коммуналок признавались, что они испытывают сильный страх, когда оказываются в одиночестве. Коммунальные квартиры практически породили новый тип советского человека. Коллективные ценности и привычки особенно сильно повлияли на детей. В коммуналках семьи теряли контроль за воспитанием детей: их культурные традиции и привычки оказывались подчинены общим принципам. Минора Новикова, оглядываясь на свое детство, приходит к выводу, что коммуналка породила в ней склонность чаще оперировать понятием «мы», а не «я». Другие выросшие в коммуналках люди считают, что совместная жизнь привила им ценности советской власти – любовь к труду, скромность, послушание и конформизм. Но при этом они все время должны были следить за собой. «Ты постоянно старался контролировать себя и вписываться в общую схему», – вспоминает один из обитателей коммунальных квартир.

comments powered by Disqus