The Prime Russian Magazine

Начальство

Россией правит Кремль, а Кремль жесток и свиреп, поскольку до сих пор лелеет мечты о мировом господстве. Товарищ Сталин скончался 58 лет назад, но колумнисты мировых СМИ, обозревающие русские дела, до сих пор находятся в дыму его «Герцеговины флор». Если сложить вместе все тексты, написанные за последние десять лет о том, как в России «крепнет державность», как от нее «исходит явная угроза» и как «кремлевская тирания возрождает Советский Союз», – получится гора бумаги масштабом с энциклопедию Брокгауза и Ефрона. Связано ли это с привлекательностью страха, с аппетитами американского ВПК или просто с силой шаблонов, но потребность в том, чтобы принимать «Единую Россию» за КПСС, а несчастного лопоухого рядового, на бритой голове которого зубной пастой написано «ДАГЕСТАН», – за солдата-победителя в Берлине, у пугливых колумнистов огромна. К счастью, кое-что начинает меняться, и этой весной, в большом очерке, который The New Yorker посвятил адвокату Навальному, применительно к русскому начальству наконец-то звучит слово «крукс», жулики, а вовсе не «кей-джи-би монстэрс», как это было заведено от сотворения мира. Еще немного – и пейзаж с бизнес-цент­рами все-таки сможет составить альтернативу ядерным бомбам и подавлению несогласных, но пока что товарищ Сталин, как и положено настоящему большевику, держится за свое место на страницах Le Monde и Christian Science Monitor, и держится крепко.

Люди-звери

Но дело не только во власти. Оказывается, Россию до сих пор населяет загадочный, дикий, одновременно страшный и поэтичный народ, здесь живет тот самый рюсский мьюжик, Емельян Пугачёв, Платон Каратаев, от которого так страдают пишущие сочинения старшеклассники. Недавно некий англичанин выложил на Flickr съемки своего, кажется, прадеда, побывавшего в Москве в 1909-м. Одна из карточек – коллективный портрет около гостиницы «Метрополь»: сам англичанин – чинный, франтоватый, сбоку гостиничные швейцары с длинными усами, а рядом с интуристом, для придания мероприятию колорита, стоит типичный хитрован, оборванец, бородатый и босоногий «русский человек». Стоит себе и улыбается, даже и не подозревая о том, что и через сто лет его прописку на Театральной площади никто не отменит. Человеку этому полагается быть то несуразно жестоким, то романтически стремящимся неизвестно куда, он весь в плену стихий, и создан он из сплошной, употребляя модное слово, хтони. Хуже всего тут то, что мифология этого бездонно-балалаечного мистического мьюжиковства постоянно укрепляется дурным отечественным кинематографом, который мог бы, между прочим, и сообщить что-нибудь миру о драмах обычного, европейского человека в России, но – нет, это неинтересно фестивальному «заказчику». Михалков ли, Лозница, Хлебников: все они пусть и по-своему, но продолжают тянуть эту надоевшую ноту историй о зловещих милиционерах, духовно богатых богатырях, юнкерах, сумасшедших бомжах, о ком угодно, но всегда о русских alien’ах и никогда – о скучных «западных» русских. Вот и недавний «Край» Учителя – опять о том, как мьюжикс едут на паровозе, а к паровозу прицеплена медвежья шкура. После этого мирный англичанин, всего-то вышедший из «Метрополя» пофотографировать что-нибудь красочное, кажется сплошным реалистом.

Казарма

А еще в России совсем нет свободы. Со времен какой-нибудь Александры Львовны Толстой, в конце 1940-х призывавшей по «Голосу Америки» Ваню бросить свой коммунизм, снять шинель и выбрать свободный мир, так по умолчанию и предполагается, что «там» можно все, а «здесь» нельзя ничего. Лишь редкие экспаты, вроде многолетнего издателя экстремистской газеты Exile Марка Эймса, прожив здесь изрядный кусок жизни, начинают страстно разоблачать это недоразумение, но их голос почти не слышен. Газеты правильные, почтенные – только и пишут о том, что русским что-нибудь запретили, им что-то мешает, их что-то давит и командует «не пущать». В действительности же, именно та реальность, в которой вы оказываетесь, выходя из аэропорта Кеннеди или Хитроу, поражает своим радикальным – для русского сознания – порядком, причем порядком, который не нужно наводить сверху, поскольку он царствует органически, сам по себе. Помню, как в нью-йоркском книжном меня поразила деликатная очередь. Расстояние между стоящим у кассы и следующим за ним было таким далеким, каким в России оно бывает только на паспортном контроле в Шереметьево, и больше нигде. Нет бы жарко навалиться на впередистоящего, подышать ему в ухо, потолкаться как следует – но порядок «защиты личного пространства» соблюдался неукоснительно. И кого после этого нужно агитировать снять шинель и перейти в свободный мир?

Муравейник

Миф из области скорее академической, нежели журналистской: русский человек – прирожденный коллективист, в России доминирует община, соборность, целое, в то время как на Западе – принципиальный индивидуализм, каждый сам по себе. Один генерал от славистики – профессор Пайпс – вывел из ужасного коллективизма все неприятности нашего отечества за тысячу лет, да и не он один. Русские люди в рамках этого мифа обречены пребывать в виде какой-то слипшейся массы, которая в прозе Андрея Платонова непременно начала бы промышленным путем выделять вещество коммунизма. Отсюда и нескончаемые, так любимые американскими фотографами репортажи конца 1980‑х – начала 1990-х, где крупным планом обязательно толпа, митинг, хвост у продуктового магазина, подростковая банда, компания бойких старушек, – в общем, непременно такой пейзаж, где русские опознавались бы как абсурдное и печальное «множество», в корне отличное от западного не только ветхими нарядами или угрожающими гримасами, но и неким давлением чужеродной среды, в которой уже неразличимы детали, частности, да и различать их не нужно. Ясно, что фрики, ясно, что их много и они где-то там, «далеко». Остальное уже несущественно. Между тем, этот миф – один из самых вредных. Не вдаваясь в рассуждения о врожденном русском анархизме и составляющих основу западного мира общинных «идентичностях» – будь то геи, евангелисты или любители Диккенса, – вспомню только одну красочную историю. Одиннадцатого сентября, с тех этажей WTC, где вообще-то никто не выжил, все-таки спустился один уцелевший, и это был русский иммигрант-программист. И спасение его случилось только потому, что, когда самолет врезался в здание и офисное радио начало передавать что-то вроде «спокойствие, только спокойствие, всем оставаться на своих местах», все поверили и остались и только он, как и положено русскому, не доверяя никаким голосам, зная, что вести себя надо категорически «не как все», тут же рванул к выходу.

Евразийцы

Если бы мировые медиа могли выбрать идеального, с их точки зрения, идеолога, гармонично воплощающего ценности русской политики и культуры, им наверняка оказался бы Александр Гельевич Дугин, вот уже почти двадцать лет как рассказывающий всем, кто хочет слушать, про евразийскую геополитику и глубинную несовместимость России с атлантическими злодеями. Поверить Дугину, так вот-вот откуда-то из Тульской области на Запад поскачет Чингисхан, будут нажаты все красные кнопки, а космические корабли, как предрекал гайдаевский Федя, начнут бороздить Большой театр, – и эта картонно-зловещая картина мира вызывает полное понимание у BBC с CNN, поскольку русский человек, по их мнению, на то и создан, чтоб не любить заграницу и сидеть у себя в берлоге евразийским страшилищем. Меж тем, влюбленность в западный мир – когда романтическая, когда меркантильная, – и без того определявшая ход событий в России и сто, и триста лет назад, теперь сделалась уже всенародной. Несколько лет назад заместитель Проханова по газете «Завтра» провел следующий эксперимент. В одном из подмосковных городов были расклеены объявления – мол, по договоренности между НАТО и Министерством обороны РФ открывается набор в войска НАТО, зарплата достойная, задачи – возможные боевые действия в Ираке, Сербии, Белоруссии. В результате, указанный в объявлении телефон брали штурмом сотни потенциальных атлантистов с нужным опытом и комплекцией, причем настроены атлантисты были вполне решительно. Интересно, что сказал бы об этом Дугин?

Бутылка

А вот то, что здесь пьют – этого корреспондент CNN или Washington Post не придумал. Но и в этом вопросе наметились некоторые изменения. Еще в 90-е происходящее на улицах, скажем, Москвы, вполне соответствовало репортажу о «русских ужасах» (или русских красотах, это уж кому как нравится). Через каждые десять шагов можно было встретить намертво пьяного, еще во многом советского гражданина – инженера, рабочего. Гражданин – ему всегда было лет 45–50, он был в галстуке и с дипломатом – вихлялся из стороны в сторону и едва не падал, но все-таки шел. Шел куда? Должно быть, к сварливой жене, которая и заберет у него остатки зарплаты. Да и вообще, пьяных в те годы, именно «пьяных», в старом смысле слова, то есть – «да, я выпил, ну и что, а разве я не имею права отдохнуть, нет, ты скажи…» – было все еще много. Но почти все они куда-то делись. Теперь если кто и «пьет» а-ля прежние времена – того нигде не видно. И – что поразительно – это заметили даже зачарованные призраком «рашн водка традишн» корреспонденты. Так, The Times с месяц назад с удивлением сообщила, что русские стали меньше пить водки, а в «деловой среде и в среде модных женщин» все большим успехом пользуется виски, и дальше цифры и вежливые выводы про респектабельность, самореализацию и доход. Если так пойдет дальше, то главной алконацией мира сделаются финны, хотя их алкоголизм, ничуть не менее устрашающий, всемирным символом явно не станет.

Духовка

В те дни, когда я пишу этот текст, русские блогеры восхищенно копируют друг у друга фрагмент из интервью Фрэнсиса Грина, того, который сын Грэма. А сказал мистер Грин вот что: «Когда я впервые попал в вашу страну в конце пятидесятых, меня больше всего поразило, что люди сидят за столом, на кухне (тогда ведь все сидели на кухне), и ведут разговоры о Больших Вещах. Причем это совершенно типичная ситуация. Я не могу себе представить, чтобы двое голландцев или англичан сидели за бутылкой и увлеченно рассуждали о смысле жизни, о душе, о ходе истории. Для меня русские – это люди, которые любят и умеют рассуждать на отвлеченные темы». Каждый раз, когда видишь такое, хочется спросить – да откуда они все берут этих несуществующих русских, что вечно сидят за столом и говорят о душе? Ей-богу, любой случайно встреченный американец будет говорить (и причем с первым встречным) о Боге, литературе или «смысле жизни» во сто раз больше и лучше, чем хмурый, молчаливый, циничный русский человек, для которого если и есть волнующая тема, то только та, что все тухло, все скучно, все надоело и хорошо бы куда-нибудь отсюда смыться, но жаль, что некуда. «Русская духовность», безусловно, до сих пор существует, но находится где-то очень далеко от географической России, да и вообще утратила уже национальную привязку, став чем-то вроде «бистро», но только метафизического. В конце 50-х мистер Грин и вправду мог дневать и ночевать на советских кухнях, но теперь ему явно предложили бы пойти в ресторан.

Невеста

У меня была подруга в Техасе, у подруги – отец-буржуй, а у буржуя – русская жена, молодая дама откуда-то с Урала. Подруга – как принято у американок, сухая, аскетичная феминистка – говорила о мачехе с ужасом. «Представляешь, – возмущалась она, – эта женщина ничего не делает. Вообще ничего. Она сидит целыми днями дома, ходит только на фитнес и маникюр, плюс следует всюду за папой и даже если выходит куда-то утром, то так, как будто собирается на торжественный прием. Это же бессмыслица, я не понимаю!» Зато понятно вот что: мифология волшебной русской жены – якобы несравненной красавицы, Аленушки-Василисы, – увы, такое же прикрытие грустной реальности, как вывеска «Отель. VIP-Досуг» – прикрытие веселого дома. Русская жена, да и просто русская девушка (здесь вспоминается то ли Мел Гибсон, то ли Ронни Вуд с его Катей Ивановой) прославлена на весь западный мир вовсе не потому, что так прекрасна физически или нечто в себе таит. Нет там никакой тайны, а есть банальное психологическое соображение: она – единственная белая (европейская, христианская, не слишком экзотичная) женщина, которая позволит мужчине всецело ею руководить, а сама будет домохозяйкой или содержанкой. Плати и командуй: для того чтоб жениться по этой формуле «там», нужно вытащить местную Сонечку Мармеладову из грязного трейлера, буквально из «VIP-Досуга». Из России же таких невест можно экспортировать бесконечно. На весь Техас хватит «загадочной красоты».

Русский Бог

И наконец, главное. В «русском мифе» есть только один сюжет, не подлежащий сомнению и очевидный для всякого, кто здесь жил или живет. В России что-то не так. Что-то с ней неправильно, она в каком-то смысле идет не в ногу. Иными словами, русский бог, каким его сочинил Вяземский, – есть. «Бог всего, что есть некстати – вот он, вот он, русский бог» – так было сказано в его известных куплетах, и под этим подпишутся что CNN, что Le Monde, что New Yorker. Медведи и танки, бомбы и балалайки, серпы и молоты, невесты с бутылками, кухонная духовность, товарищ Сталин и бородатые мьюжикс, – все это разные маски, в лице под которыми корреспонденту-профессору-интуристу хочется понять лишь одно: почему оно, лицо это, вроде бы на нас похожее, все-таки для нас страшное и чужое? И – как хорошо, что оно чужое, ведь нам так опостылело все знакомое и свое.
Когда-нибудь русский человек окончательно растворится в западном мире, и все мифы о нем позабудутся. Но, пока они еще живы, стоит вспомнить, чем кончается тот стих Вяземского. «Бог бродяжных иноземцев, к нам зашедших на порог, бог в особенности немцев, вот он, вот он, русский бог».

comments powered by Disqus