The Prime Russian Magazine

Говорят, с Энтони Троллопом — успешным викторианским писателем — от смеха случился удар, когда он читал ныне забытый юмористический роман «Наоборот» (Vice Versa) с сюжетом почти как в фильме «Любовь-морковь»: отец и сын-школьник переселяются друг в друга перед отправлением сына в школу-интернат. Почему природа допустила существование такого избыточного и даже опасного рефлекса, как смех, вроде бы лишенного эволюционной или какой-то иной практической цели?

Существует три основных теории смеха. «Теория превосходства» восходит к Платону и Аристотелю. Самая известная ее формулировка принадлежит Гоббсу: мы смеемся, когда внезапно ощущаем собственное превосходство над окружающими. По этой теории всякий юмор — это прежде всего насмешка. Вторая традиционная теория юмора — теория неконгруэнтности, намеченная Аристотелем, а потом развитая Кантом и Шопенгауэром: мы смеемся над несообразностями, нарушениями логики, абсурдом, над случайным совмещением в одном месте того, что следует держать по отдельности. Третья теория, «теория разрядки», была придумана Гербертом Спенсером и разрабатывалась Фрейдом. Смех — разрядка избыточной энергии, возникающей там, где снимается некоторый запрет. Обуздание запретных импульсов требует психической энергии. Там, где шутке удается их освободить, энергия, сдерживавшая запрет, становится лишней и выбрасывается в смехе. Фрейда, кроме того, привлекал сам юмор в силу его сходства со снами: и те и другие похожи по структуре — в них происходит сгущение и смещение смыслов, они возникают спонтанно и направлены на то, чтобы обойти запреты внутренней цензуры. Но юмор должен быть понят, тогда как сны могут оставаться непроницаемыми для сновидца и совершенно неинтересными для окружающих. Сны — что-то вроде несмешных шуток.

Отчего же тогда умер Энтони Троллоп? С точки зрения теории превосходства, он в некотором смысле лопнул от гордости и самолюбования. По теории неконгруэнтности причиной смерти стал слишком большой когнитивный диссонанс (страшно подумать, что в таком случае может случиться с потребителями «Любови-моркови».) А по Фрейду, можно было бы указать на слишком сильное вытеснение и зажатость почтенного викторианца, тратившего так много энергии на сдерживание своих порывов, что разрядка оказалась для него фатальной.

Свою книгу о юморе «Шутки только для своих» (Inside Jokes) психологи Мэтью Хёрли и Реджинальд Дж. Адамс и знаменитый философ Дэниел Деннет начинают с констатации: количество юмора и шуток в нашей жизни значительно выросло, мы стали потреблять их в больших количествах, чем раньше. И теория смеха и юмора, представленная в их книге, позволяет подойти к объяснению этого феномена, своеобразного перепроизводства смеха.

Для построения своей теории Хёрли, Деннет и Адамс пользуются моделью сознания, состоящего из ментальных пространств, каждое из которых отводится под выполнение новой задачи, активируется, а затем, когда задача закончена, дезактивируется, но все равно сохраняется. Сознание заносит в каждое из них все убеждения и представления, так или иначе имеющие отношения к данной задаче. Ментальное пространство стремится к максимальной полноте и завершенности. Это что-то вроде комнаты, про запас заполняющейся всем подряд: нужными вещами, ненужными, пустяками, безделушками и просто информационным мусором — вдруг пригодится. Неудивительно, что туда попадают неадекватные и ошибочные убеждения, по отношению к которым может к тому же возникнуть так называемая commitment — приверженность. Например, фигурой антиюмора оказывается Шерлок Холмс — он в принципе не понимал юмора, поскольку, по его словам, у него не было таких ментальных чердаков со всяким барахлом. Кстати, примерно так же живут обезьяны — у них весь ментальный мусор мгновенно сбрасывается. Цель юмора — своевременная корректировка неудачного вложения в ошибочное убеждение, пока оно не закрепилось в долгосрочном воспоминании, которое, в свою очередь, приведет к ошибочным выводам и растрате дефицитных ресурсов внимания и энергии на их исправление. Конечно, лучше поправить такой сбой на ранней стадии, не разбазаривая ресурсы, за которые постоянно конкурируют разные когнитивные способности. В качестве вознаграждения человек получает чувство счастья и веселья (mirth). Юмор приносит счастье, потому что юмористический дебаггинг конкурирует за ресурсы с другими способностями, а успех в конкуренции должен чем-то вознаграждаться. Тогда комик — неформальный эксперт, специалист по исправлению сбоев и мелких ошибок в коллективном знании.

Если юмор — работа над ошибками, тогда понятно, что стереотипы идеально подходят для шуток. Каждый из них — готовое ментальное пространство, нашпигованное неотрефлексированными, возникающими на автомате убеждениями, любое из которых может дать сбой и привести к ошибке. Стереотипы исключительно хороши даже не для юмора в первой степени, а для метаюмора, как в любимой шутке Жижека из братьев Маркс: «Этот человек выглядит как идиот, говорит как идиот, действует как идиот, но не дайте себя обмануть — он действительно идиот!». Когда Жан Жене в 1968 приезжал в Америку, Аллен Гинзберг пришел с ним познакомиться, и они решили заняться сексом, но у обоих возникли проблемы с эрекцией. Этот исторический анекдот Гинзберг рассказал американскому биографу Жене. И он очень смешной. С одной стороны, для культурного потребителя удивительно, что столь культовые фигуры не западают друг на друга. С другой, всегда есть фоновое ожидание того, что личности такого калибра витают на отдаленных друг от друга орбитах, не пересекаясь (поэтому так непреднамеренно комичны бывают байопики, в которых даже второстепенные персонажи — селебрити). А тут они соприкасаются друг с другом — в самом буквальном и интимном смысле, хотя в итоге подтверждают наши убеждения, разлетаясь по тем же непересекающимся орбитам.

Важно, чтобы эта система исправления мелких ошибок была низкозатратной. Ошибочное убеждение проникает в ментальное пространство контрабандой, затерявшись в общем потоке информации. Будь это слишком важная ошибка, ее ликвидацией напрямую занялись бы другие, более серьезные системы, но что любопытно, исправление крупных ошибок не приносит счастья и веселья — в отличие от юмора. Другими словами, юмор — машинка для обработки всякой ерунды, случайно попадающей в сознание, на которой некогда фокусироваться напрямую и тратить на это драгоценные ментальные ресурсы, но которая, однако, может привести к серьезным проблемам. Чем больше вокруг ерунды, тем активнее должен работать этот механизм. Юмор — своеобразная иммунная система для ума, которая в рутинном порядке справляется с мелким метальным насморком, но не с чумой или проказой. Процесс этот, как показывают Хёрли, Деннет и Адамс, обязательно фоновый, но не бессознательный — иначе мы бы не получили вознаграждения в виде веселья. Но и выводить этот процесс на передний план нельзя: юмор исчезнет (как у плохого юмориста, который сразу разъясняет соль шутки или слишком акцентирует выдающие ее обстоятельства).

В фильме Джерри Льюиса Patsy (чье название можно вольно перевести как «Лох») команда, работавшая с известным комиком, осталась не у дел после того, как тот погиб в авиакатастрофе. Будучи уверенными в своем ноу-хау, они решают взять первого встречного — «лоха» — и по всем правилам раскрутить из него нового короля комедии. Лохом оказывается зашедший в комнату официант — Джерри Льюис. Команда строго следует стандартным процедурам: запись музыкального хита в студии, где будущей звезде достаточно пропищать пару нот, все остальное возьмет на себя ансамбль; умелое распространение слухов о феноменально смешном парне еще до того, как он выйдет на сцену; стендап в престижном клубе; умело разведенный «мэдмен» — рекламщик с Мэдисон-авеню, обеспечивающий появление кандидата в звезды в главном телешоу. Льюис с треском проваливается на всех этих этапах. Объективно он смешной, для этого ему даже не нужно ничего делать, для нас, зрителей, это очевидно, но никто внутри фильма, включая его промоутеров, слепо верящих в эффективные технологии, не видит этого врожденного качества. Для них он так и остается первым встречным лохом. Льюис оказывается в положении ментального фона, который рассыпается под прямым взглядом, когда его заставляют производить смех. Особенность фона в том, что он не может напрямую «демонстрировать» себя: Льюис не может просто выйти на сцену и быть собой. Чтобы все заметили, какой он смешной, он должен случайно попасть в объектив скрытой камеры, транслирующей в зал, в котором снимается телешоу, его одинокие ужимки в пустом холле телестудии.

Хёрли, Деннет и Адамс выделяют в качестве базового так называемый «юмор от первого лица» — наши собственные ошибки, над которыми мы смеемся наедине с самими собой (например, когда продолжаем говорить с кем-то в соседней комнате, не зная, что человек уже ушел), игру слов и каламбуры. Над этим фундаментом надстраивается более сложный юмор, следующий «этаж» которого — «юмор в третьем лице», когда мы смеемся над другими людьми, приписывая им некоторые намерения и убеждения, так что отладка нашей картины мира идет за их счет. Здесь можно вспомнить теорию превосходства, на которую прямо указывают комедии вроде «Тупой и еще тупее», где сочувствия героям не предполагается — чем страшнее катастрофа, тем лучше. «Трагедия – это когда я порезал палец, комедия — когда вы провалились в канализацию», – говорил мастер кинофарсов Мел Брукс.

Характерный пример юмора «в третьем лице» — слэпстик. Согласно эволюционной логике, развиваемой авторами «Внутри шуток», гэг с человеком, поскользнувшимся на банановой кожуре, оказывается более поздней и продвинутой формой юмора, чем самые интеллигентные и изощренные каламбуры и bon mots, например в стендапе. Но к слэпстику подходят почти все теории юмора — не только теория превосходства, но и теория разрядки. Интересный пример советского слэпстика, жанра для советского кино довольно редкого (если не считать ранние образцы вроде «Волги-Волги»), — «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика», особенно новелла «Напарник», в которой интеллигент получает возможность восторжествовать над жлобом-пролетарием и дать фантазматический выход социальной агрессии, не находящей выхода в реальной жизни.

Юмор «в третьем лице» встречается чаще, потому что приписать другому ошибочное убеждение легче, чем установить, в чем он в действительности убежден. Он более устойчив при многократном употреблении, чем юмор от первого лица.

Если первоначально в эволюции человеческого рода смех служил для поиска и ликвидации багов в системе мышления, то затем эта функция отделилась от своей базовой цели и стала развиваться самостоятельно. Вознаграждение отделилось от действия, за которое получают это вознаграждение. Хёрли, Деннет и Адамс проводят параллели с сахаром или сексом. Глюкоза нужна для работы организма, но в какой-то момент ее потребление становится самоценным и независимым от биологических нужд. Секс поначалу привязан к репродуктивной функции, но затем вокруг него выстраивается сложная культура, не связанная с первоначальной биологической функцией. Рядом с юмором от первого лица шутки, поставляемые профессиональными комиками, — это как designer drugs. Хёрли, Деннет и Адамс в итоге приходят к морализаторскому выводу: мы подсели на юмор как на наркотик. Чем до некоторой степени смазывают ценность своей теории. Ведь гораздо плодотворнее считать, что юмор до сих пор (и как никогда) нужен нам для отладки нашей мыслительной системы. Потому как теперь еще больше убеждений и представлений незаметно прокрадываются в наше сознание, когда мы, например, прокручиваем ленту новостей в «Твиттере» и «Фейсбуке» и уже не можем вспомнить, что зацепило наше внимание по пути, оставив в душе смутную радость, а чаще неясную тревогу или фрустрацию, а лента все разматывается и разматывается. Информации все больше, потребляем мы ее в пол- или в четвертьвнимания. Поэтому нас должен так радовать проведенный фоновый процесс корректировки, позволяющий перенаправить ресурсы внимания. По идее, сегодня любое потребление информации надо начинать с сеанса смеха, не дожидаясь его самопроизвольных раскатов. Инфоджанки потребляют все — от изысканного стендапа до самой тупой комедии, юмор для них не наркотик, а витамин. Пять минут смеха заменяют стакан сметаны, как шутили в «Незнайке на Луне».

Проблема всех теорий смеха, в том числе и когнитивных, в том, что они представляют смех и юмор как некую работу, нацеленную на тот или иной «позитив»: равновесие, адекватность, правильность и т. п. В смехе, чтобы его понять, надо увидеть пользу. Возможно, она и есть, но вряд ли Энтони Троллопу (и всем умершим со смеху) до этого есть дело. Ведь если вас разобрал смех, то это еще не значит, что вам удастся собраться обратно. Иногда смех становится слишком расточительным, стягивает на себя все мыслительные ресурсы, сметая на своем пути все убеждения: и истинные, и ложные, но все же дарует смеющемуся ни с чем не сравнимую награду «веселья».

comments powered by Disqus