The Prime Russian Magazine

Поступью пионера, шагнувшего в непредсказуемый снежный фронтир, вы шагаете навстречу белеющим за стеклом сопкам и, бегло пофантазировав об оленях и собачьей упряжке, договариваетесь с таксистом на тойоте, в салоне которой завывает радио «Пурга». Вы – на Чукотке, где китов бьют поворотным гарпуном, конструкция которого не меняется последние две тысячи лет, а объемы промпроизводства растут за полгода в небывалые 3,3 раза.

Аэропорт «Угольные копи» и город – по разные стороны Анадырского лимана; паромная или по льду, переправа неминуема, и первая экзотика поджидает пассажира обычно именно здесь. Летом вы, вцепившись в борта неуверенного в себе катерка, считаете нерпичьи головы, торчащие над водой наподобие поплавков, или следите за маневрами белух, гоняющих по кругу косяки невидимых рыб. Вообразите пятиметрового дельфина-альбиноса с крутым сократовским лбом и шумной одышкой – это и будет белуха; вообще, слова, нуждающиеся в толкователе, и вещи, которым на материке нет названия, окружают вас на Чукотке плотным кольцом. Чтобы девятичасовой перелет не казался вам приключением, таксист заводит вечную зимнюю песню про то, как запурговал однажды в далеком райцентре. Пурговать – то есть дожидаться летной погоды на чемоданах с билетами в руках – можно и неделю; на Севере любят поговорить о разнообразии ветров и осадков, и эта народная метеорология служит площадкой необъявленного турнира риторов, в котором каждый готов щегольнуть гиперболой. Пурга такая, что дверь наружу не откроешь. Такая, что собаки летали.

Словно боясь потеряться в монохромной пурге, Анадырь красится в цвета детской – дома розовые, салатовые, оранжевые, фиолетовые и в полоску; исключение – бесстрашный коттедж Абрамовича: он светло-серый, исчезающего цвета пурги. Мифогенная личность, Абрамович, кажется, и сам растворился в городской атмосфере как некий genius loci: станете прицениваться к моржовому клыку в «Художественной галерее», вам намекнут, что Роман Аркадьевич коллекционирует того же гравера, в пивном баре «Баклан» доверительно покажут не менее шести его любимых столиков. Среднее между английским пабом и баварским биргартеном, «Баклан» придуман лучезарным пройдохой боливийцем Серхио, оленину в клюквенном соусе здесь творит шеф-повар из Израиля, а в ночь с пятницы на субботу польский девичий дуэт выводит на бис Smooth Operator – чтобы сполна оценить это место, следует знать, что в конце 1990-х ближайшие к Анадырю села отапливались оленьим навозом.

Предпринятая тогда командной Абрамовича спасательная операция не сводилась, как принято думать, к пополнению бюджета путем волевой перерегистрации в Анадыре дочек «Сибнефти». Фонд «Территория», аккумулятор частных инвестиций и губернаторский think tank, брал на себя работу местной власти: от строительства дорог и капремонта жилья до закупки медоборудования, – но выполнял ее по стандартам ориентированного на быстрый и очевидный результат бизнеса. Через «Территорию» на Чукотке финансировались едва ли не все инфраструктурные и социальные проекты, и, хотя фраза о частно-государственном партнерстве еще не имела силы лозунга, объем инвестиций в регион с 2001 по 2008-й вырос в 12,5 раз. Как результат, средняя зарплата поднялась выше московского показателя, выписанный с материка нарколог Яков Маршак низложил миф о неизлечимом алкоголизме туземцев, в национальных селах поднялся сущий бэби-бум, а на пресловутых моржовых клыках стали вырезать сюжеты вроде «Роман Абрамович прилетает в отдаленное село».
Над этим чукотским культом личности, конечно, тянет посмеяться: в нем есть нечто от первобытного язычества в несложной трактовке советских учебников – а именно, персонификация необъяснимых сил: не природы, но экономики.

Что касается язычества, то первый этнографический ликбез можно пройти, не покидая ухоженного Анадыря – в музейном центре «Наследие Чукотки», который занимает огромное здание извилистой модернистской архитектуры. Говорят, президенту Медведеву в сентябре 2008-го больше всего понравилась виртуальная экскурсия перед интерактивным монитором; обычных же посетителей чаще впечатляют слепки загадочных пегтымельских петроглифов – датированных II тысячелетием до н.э. наскальных рисунков, покрывающих скалистый берег речки Пегтымель.

Изображенные на них существа, обладая известной фантазнией, можно принять за кошмарный симбиоз гриба и Homo Sapiens. 34 плящущих человечка с характерными шляпками мухоморов на плечах – непобиваемый аргумент патриотов Чукотки, готовых часами доказывать, что заселение американского континента начиналось именно отсюда; подобные пегтымельским фигуры обнаружены до сих пор только в Мексике.

Странно, но желающих обсудить эту и другие узкоспециальные темы в Анадыре – хоть отбавляй. В отличие от Сибири, пришлое население на Крайнем Севере формировали не каторжники, а вольнонаемные профессионалы с образованием: геологи, инженеры, нефтяники, синоптики. Библия этой старополярной элиты – роман Олега Куваева «Территория», шик – думать по-чукотски и выговаривать слово «луораветлан» (самоназвание чукчей; буквально: настоящие люди) с такими модуляциями, чтобы заезжий уяснил: ни за год, ни за пять эту фонетику не освоишь, – а поголовное хобби здесь рыбалка. Красная икра рассматривается как домашняя заготовка вроде варенья и измеряется литрами; с конца февраля из-подо льда начинают таскать корюшку – если внести ее с мороза в дом, запахнет свежими огурцами. Над Лиманом блестят избыточные маковки Троицкого собора, чугунный святитель Николай в митрополичьей митре обеими руками благословляет подледный лов; тот факт, что чукчи никогда не были подданными Российской Империи, кажется под сенью этой монументальной михалковщины вдвойне курьезным.

Указ Сената, снарядившего в 1727 году первую анадырскую экспедицию, предписывал обращать туземцев в подданство «добровольно и ласкою», но исполнять эту мирную миссию отправился отряд из 400 вооруженных казаков, усиленный легкой артиллерией. Вероятно, в Сенате еще не прочли Philosophiae Naturalis Principia Mathematica сэра Исаака Ньютона, скончавшегося в том же году в Кенсингтоне, и оттого не могли предвидеть противодействия – но сила его действительно равна силе действия, и в 1730-м стрела с костяным наконечником догнала командира экспедиции Афанасия Шестакова.

Его преемник, капитан драгунского Тобольского полка Дмитрий Павлуцкий стал прототипом Железного Якунина, и, дослужившись до майора, погиб в 1747-м. В перенаселенном разнообразной нечистью чукотском фольклоре нет чудовищ страшнее Якунина: в сказках посланец Белого Царя разрубает детей топором, на старинном гравированном клыке работы резчика Ичеля он изображен голым по пояс, с православным крестом в одной руке и пудовой гирей – в другой.

Люди Павлуцкого брали заложников и выманивали безоружных старейшин на переговоры, с которых те уже не возвращались, а землянки предавали огню, предусмотрительно завалив выход камнями. Чукчи не прощали коллаборационизма крещеным корякам и юкагирам и несколько раз штурмовали Анадырский острог; оказавшись в плену, чукчанки хладнокровно вешались. 18 февраля 1742-го Сенат постановил «на оных немирных чукоч военною оружейною рукою наступить и искоренить вовсе». Если это была война, то Россия в ней быстро капитулировала: 4 мая 1764 года императорский указ ликвидировал анадырскую партию, гарнизон вывели, форт снесли, а экспансию на чукотском направлении признали бесперспективной. Согласно «Уставу об управлении инородцев» 1822 года чукчи не подлежали российскому уголовному суду, а ясак могли платить – или не платить – по собственному усмотрению. В конце 1850-х старейшина Амраургын, присягнув в Якутске на верность Александру II, пообещал упорядочить ясачные выплаты, но соплеменники его с достоинством игнорировали, а двусмысленное положение «Устава» оставалось в силе до начала ХХ века. Нет нужды добавлять, что фактографию чукотской войны интеллигентный анадырский старожил готов обсуждать с не меньшей горячностью, чем мухоморных людей Пегтымеля – и в этом забытом конфликте симпатии его будут склоняться на сторону воинственных луораветлан.

Об этом мало кто знает, но попасть на Чукотку можно и минуя Анадырь – существует регулярный рейс Внуково-Певек с пересадкой где-то на Северном Урале. Рейс не слишком популярен – пугает сама география: аэропорт «Апапельгино» построен прямо на берегу Северного Ледовитого океана – и напрасно пугает: пару лет назад, выбирая в окрестной тундре натуру для съемок, кинорежиссер Алексей Попогребский божился, что пейзажи Чаунского района во всем подобны крымским. Это, пожалуй, преувеличение, но певекский кинотеатр «Айсберг», в котором премьеру, кажется, так и не законченного Попогребским «Последнего дня» ждут как нигде в мире, действительно мало чем отличается от московских «35 мм». Помимо кинотеатра и важной роли в логистике Севморпути самый северный порт мира гордится набегами южака, близостью заброшенных урановых рудников и одноименной себе песней Визбора:
Отчего поет человек?
Потому что он очень мудрый.
Льды приходят в бухту Певек,
Горы пудрятся снежной пудрой.

Южак – кличка нисходящего горного ветра, который был бы подобен альпийскому фёну, когда б не валил фонарные столбы; рудники – это руины лагпунктов, за неимением леса выстроенных у дороги на Гыргычан из дикого камня, отвалы белой смертоносной породы и дощатые настилы для тачек, которым враждебный любой органике климат уже полвека не разрешает сгнить. Вокруг – темные сопки и минимум флоры; пейзаж, заставляющий чувствовать себя хоббитом-нелегалом, робко пересекающим границу Мордора. Над хоббитом нависают десятиметровые каменные столбы – геологический феномен с уместным названием «останцы». Где-то, говорят, есть останец с нерукотворным профилем Сталина.

6-го апреля шестьдесят седьмого рабочий поселок Певек получит статус города – первого за Полярным кругом; Визбор напишет песню, бородатая романтика Севера будет столичной модой, студенты из стройотрядов расставят по берегу Чаунской губы пятиэтажки, а запасов олова на Пыркакайском и Валькумейском месторождениях хватит, чтоб обеспечить работой десятитысячное население. Плюс серебряные и золотые россыпи, плюс медь.

Двадцать лет спустя окажется, что без дорог, при неуверенной сезонной навигации оловянные ГОКи нерентабельны. Город смотрит на Чаунскую Губу глазами тоскующей Ассоль: в 2012 году в акваторию войдет плавучая Певекская АЭС, «несамоходное плоскопалубное судно с двумя реакторами ледокольного типа длиной 144 метра и водоизмещением 21,5 тонн». Первую такую в мае этого года заложили по заказу «Росатома» на питерском Балтийском заводе; пока не для Певека, но образец обещает пойти в серию. С дешевым электричеством здесь связывают надежды на ренессанс, ресурсы для которого – буквально под ногами.

В «Стратегии развития Чукотского АО до 2020 г.», принятой здесь три года назад – опять-таки, раньше, чем в Москве заговорили о Стратегии-2020 – Певеку отводится роль столицы Чаун-Билибинского промышленного узла.
В 2008 году добыча золота в России выросла на 13%, в первом полугодии 2009-го – на 25%, и все это – за счет единственного месторождения «Купол», заработавшего тогда в соседнем Билибинском районе. Балансовые запасы билибинского золота оцениваются в 65,7 т.
Так вот, на Чаун-Чукотке его почти втрое больше – 165,9 т.

На карте зон перспективного развития в чукотской «Стратегии» кроме промышленных пунктиром очерчена и туристическая; объявить высунувшийся в Западное полушарие нос Чукотского района интернациональным природным парком американцы предлагали еще в начале 1990-х.

Снежные бараны, аборигенная гарпунная охота, птичьи базары, горловое пение, китовьи фонтаны, языческий летний праздник эргав и туман над Беринговым проливом – добраться сюда (и выбраться отсюда) можно только при летной погоде, но от привкуса риска путешествие только выигрывает. На длинном песчаном пляже в поселке Лаврентия смуглые дети играют с бледными крабами, а мужчины думают, кружком склонившись над лодочным мотором. С мужчинами можно договориться и на вельботе, внимая, если повезет, обреченным вздохам серых китов, дойти до мыса Дежнева, восточной оконечности Евразии. При царе мыс пометили деревянным крестом; при Сталине, дополнительно – маяком с архитектурными излишествами и пятиконечной звездой на верхушке; впрочем, что до простоты линий, китовым ребрам, торчащим из прибрежной травы, проигрывает даже крест. Туристам приятно думать, что это остов древнего святилища, на самом деле – просто сушка для нартов, байдар и камлеек. Ребра у самой воды да развалины на сопках – это легендарный Наукан, эскимосское поселение XIV века. Последние носители науканского языка («эскимосского» языка не существует: каждый диалект уникален) до сих пор тоскуют по сакральной столице, как евреи псалмов – по Иерусалиму; по соседству со святыней на узкой каменистой косе под головокружительным стометровым утесом прячется от ветра Уэлен.

Называйся Уэлен городом, это был бы моногород; вырезанные из моржового клыка или ископаемой кости мамонта умки, нерпы, охотники и прочая малая пластика – неминуемый чукотский сувенир; на этом рынке уэленская школа не то чтобы монополист, но держатель единственного солидного бренда. Туристы верят, что, покупая амулет из Уэлена, они приобщаются к бездонной палеоазиатской древности. Они, конечно, обманываются – но лишь отчасти.

В конце 1960-х, когда здесь тянули дорогу к колхозной звероферме, чукча Сергей Эттыкемен заметил в отвалах грунта зимние костяные очки с узкими прорезями – такие носят в пургу.
Орнамент, покрывавший очки, был ему незнаком. В Уэлен слетелись археологи; первые же раскопки могильников показали, что цивилизация эскимосов на тысячелетие старше христианства и термин «примитивная» к ней неприменим. Экспедиция Михаила Бронштейна и Кирилла Днепровского из московского Музея искусства народов Востока и по сей день производит сенсации: эскимосский линеарный орнамент (штрих-пробел-точка), если он и не письменность в строгом смысле слова, то знаковая система – точно; аэродинамическая экспертиза крылатого предмета (артефакт неизвестного назначения; гипотеза Днепровского – стабилизатор гарпуна с теми же функциями, что у оперения стрелы) показала, что по основным характеристикам он идентичен сверхзвуковому истребителю.

Между прочим, вечная мерзлота выталкивает на поверхность любое инородное тело – памятник неолита здесь можно найти среди кочек.

В часе езды от Лаврентия функционирует настоящее спа – общедоступная купальня на горячих ключах, парадиз в безымянной долине близ Лорино, где слишком ветрено для комаров.
Местным известна технология наслаждения: дунув на стелющийся пар, нужно спуститься в водоем и ощупывать дно ногой, пока среди теплых камней не попадется раскаленный – значит, термальный выход прямо под ним. Сидеть на таком валуне следует столько, сколько выдержишь; вокруг прошлогодний снег, розовые пятна иван-чая; гибкие чукчанки-старшеклассницы прилежно мажутся лечебной грязью. Они, скорее всего, не слышали сказок о Железном Якунине, и уж точно не читали «Стратегию развития», авторы которой сравнивают Чукотку не с соседней Камчаткой или Якутией, а с Аляской и арктическими провинциями Канады.

Доля федеральных дотаций в бюджете процветающей Аляски – 41%. На Чукотке может быть 25-30%, утверждает «Стратегия» – это невероятный для высоких широт показатель. Чукчанки взвешивают на ладонях грязь, щурятся в сторону низкого солнца, смеются чему-то и не подозревают, что вокруг них – еще не открытый по-настоящему Клондайк.

comments powered by Disqus