The Prime Russian Magazine

Он был тайно вывезен из России в багажнике автомобиля? Бедный страдалец, – так говорил врач-психоаналитик, строго глядя на Марию.

Страдалец сидел на кушетке в неудобной позе и лютыми желтыми глазами смотрел на доброго доктора. Мария оправдывалась. – Не то чтобы тайно, все документы были собраны, не было только бумажки, что он не представляет никакой племенной ценности. Но вы знаете, в аэропортах сейчас так строго, и я решила везти его на машине. Вы представляете, сколько я проехала километров, чтобы довезти его до дома? Пять таможен, и в каждой из-за какой-то одной совершенно мелочной бумажки меня могли завернуть обратно в Москву. Ну, иной раз засовывала перевозку в багажник – так, на всякий случай. Но у меня внедорожник, багажник соединен с салоном… Так что, я считаю, особенной травмы не было.
– Вы считаете, что никакой травмы не было, – с тонкой улыбкой говорил постылый зоодоктор.
Мария гладила Бедного Страдальца, и ласкающая рука привычно встречала упрямо выгнутую хребтину и кривой от злобы хвост. Морда же у Страдальца (плоская, серая, с круглыми, лесными, людоедскими глазами) была такая насупленная и нелюдимая – по причине крайне плохого характера, что любопытные французские дети неоднократно спрашивали Марию, не сову ли она случаем несет. Скажем, в лес. Но, это, конечно, если Страдалец сидел в темноватой переноске да за частой сеткой.

Не сову, ох не сову носила Мария в лес, а таскалась в ветеринарную лечебницу с драгоценным дристливым котом. У кота проблемы со стулом – рассчитывала наша героиня получить капелек или таблеток, а послали ее к кошачьему психоаналитику. Двести пятьдесят евро за три обязательных сеанса; по Марииному бюджету – недешево. А толку чуть, и разговоры получаются неприятные. Интересно, что сказал бы доктор, если бы узнал, что Страдальца зовут Валенок, а домашнее прозвище у него – Ублюдок. Впрочем, в клинике он был записан под вполне космополитичной кличкой Нокки.

Мария устала – вот в чем все дело. Жизнь у нее в последний год меняется самым существенным образом. Сложился любовный треугольник – Маша, Саша и Ксавьер. Мария и Александр – бывшие москвичи, студенты Сорбонны, задержались во Франции лет на десять. Сначала работа была только у Саши, потом только у Маши. Квартиру удалось найти недорогую, но в приличном résidence. Несколько домов, построенных десять лет тому назад, в предпарижье, в Булони. Résidence расположен в хорошей, северной части Булони – южная же часть считается плохой, это, собственно говоря, заводской Бийянкур, воспетый еще бытописательницей Берберовой. Все было хорошо у молодых, даже соседи оказались открытыми, симпатичными людьми. Обрушились все Мариины стереотипы – так, чуть не в первый вечер, как супруги въехали, к ним зашла соседка в гости. И зачем – попросить морковку! Это ж немыслимо себе представить – не за солью зашел человек, за морковкой. Это даже для Москвы как-то слишком. Саша и Маша тут же придумали умственную конструкцию: для многих французских семей вечерняя трапеза – главное событие дня. Чуть не смысл жизни. Обед – важное семейное удовольствие, инструмент влияния, общее сборище. И вот, представьте себе, все готово к обеду – но нет одного из основных ингредиентов. Сложная кухня, не терпящая компромиссов, то да се. В этом случае морковь по степени важности приравнивается к соли.

Все было хорошо, все было хорошо. Родился сын Ванечка (нынче пятилетний), сложился житейский уклад. Больше всего любила Мария встречаться с подругами, тоже русскими девицами – у них получались презабавные беседы. Девушки подобрались простоватые, и Мария упивалась здоровым эмигрантским трепом. Хотя сами дамы, конечно, считали, что обсуждают свою парижскую жизнь с позиций самых европейских. Почти все замужем за французами, почти все живут исключительно местными интересами. Так, иной раз, посоветуются друг с другом, где можно найти русскую или похожую на русскую еду – еда дольше всего не отпускает. Одна девица пожаловалась, что мечтает о шпротах, просто-таки вкусовые пупырышки ноют, так хочется шпрот. Общими усилиями нашли ей в утешение польские. Еще одна молодуха призналась, что ходит в отделы, где продаются корма для животных, и покупает там семечки. А потом жарит их в воке. Истинные словесные жемчуга блистали иной раз в неспешном разговоре.
– А вот есть у нас противная тетЯ (ударение на последний слог; это говорит та из подружек, которая самая ревностная ассимилянтка, она апельсиновый сок, когда оказывается среди соотчичей, называет оранжевым и через каждое второе слово спрашивает: «Ой, а как это сказать по-русски?»), есть противная тетЯ со второго этажа, которая нам постоянно reflexion делает по поводу и без повода. Говорит, что шумим.
– В Париже нет звукоизоляции, – вторит другая, – мы живем в квартире ЛЮКС, и там плитка уложена на цемент – и все, больше никаких преград между этажами. Я утром встаю на каблуки, и мне в потолок соседи стучат – мол, мешаю спать. Все друг другу мешают, зато все за это извиняются – это хорошо, наверное. Мы с Домиником отдыхали в деревне, так там фермерша специально бежала за нами, чтобы спросить, не беспокоят ли нас крики осла по ночам.

Обо всем говорили дамы: и о подпарижских шашлыках: «Грилят что ни попадя, кинут на планшу осьминога и сидят вокруг довольные»; и о радостях застолья: «О, тут кстати и дижестивчик!»; «Я люблю дижестивчик больше аперо. Поддать рюмочку арманьячка…», и о смысле жизни: «Брак это работа, работа выбора. Выбираешь положение в обществе, и эту работу нужно сделать достойно. Там (в Москве, имеется ввиду), этого не понимают, как взять и начать жизнь с чистого французского листа».

В Москве этого не понимают. Так Мария и жила, и томилась немного, потому что накатывал тридцатник, и жизнь была если не прожита, то уж точно определена, как меню семейного обеда: не очень удачливая, с ленивым Сашей, но, с другой стороны, вполне себе жизнь. А потом случилось в один год все разом, что только могло случиться. Умерла в Москве мама, и Мария, тоскуя, семь дней, через всю Европу, везла маминого кота домой, в Париж.

Саша жеста не оценил. У Вани заболели зубы, и Мария повела его к врачу. Врачу было пятьдесят пять лет, его звали Ксавьер, и он полюбил Марию. Поссорился из-за нее со взрослыми детьми, расстался с женой, купил квартиру в недоступном прежде для Маши районе. И сделал ей предложение. Вот такой тривиальный сюжет. Саша, филолог, прежде всего почувствовал именно его, сюжета, тривиальность. Старая сказка – дракон, принцесса, рыцарь. Богач, девица, бедный юнец. Дантист, Мария, брошенный Саша.

Отправился, конечно, Саша на встречу с драконом. Но русский филолог не победил французского стоматолога. Ксавьер Саше даже понравился, хотя и показался слишком позитивным. А вот Саша Ксавьера заинтересовал и даже немного испугал.
– Он, – сказал Ксавьер, – очень усталый. Здоров ли?
– С чего это он устал, – ворчливо спрашивала Мария, – третий год дома сидит…
– И ты тоже очень усталая, – говорил Ксавьер. – Ну, что ты так расстраиваешься из-за этого своего Valenka?
– Если с котом что-то случится, – сказала Маша, – я умру.
– А если со мной что-то случится, ты умрешь? – с интересом спросил Ксавьер.

А потом вот что сказал:
– Ты все ищешь разницу «француз – русский», а я нашел эту разницу. У вас – короткое дыхание!
– Как это? – спросила Мария.
– Жизнь – долгая, – сказал Ксавьер, – вот у меня начинается вторая жизнь, и она тоже будет долгой. У нас длинное дыхание, мы так рассчитываем, чтобы его хватило. Мы ничего особенного не ждем, и терпим, если что не так. Потому что жизнь дольше любви, и дольше беды. А у вас дыхание – короткое.
Короткое у вас дыхание.

comments powered by Disqus