The Prime Russian Magazine

Мой бывший одноклассник Василий, с которым мы дружим до сих пор, – сын архитектора. Он живет в доме, спроектированном его отцом, довольно симпатичной несерийной кирпичной пятиэтажке в одном из промышленных районов Москвы. Еще в детстве, когда я бывал у него в гостях, меня каждый раз посещала мысль: интересно, каково это – жить в доме, который построил твой отец? Впрочем, мой друг, человек от архитектуры далекий, эту тему в наших разговорах как-то не развивал. О том, что такое жить в доме, который построил отец и дед, мне многое рассказали Евгений и Кирилл Ассы. Евгений – мэтр современной московской архитектуры, профессор МАРХИ, глава собственного бюро «архитекторы асс». Кирилл известен не только как архитектор, но и как актуальный художник, куратор, критик. Наш разговор начался в небольшом кафе на Патриарших прудах, в двух шагах от дома номер 28/30 по Садовой-Кудринской, который был построен в 1947 году по проекту Виктора Евгеньевича Асса, отца Евгения и, соответственно, деда Кирилла. Но прежде, чем речь зашла о доме, Евгений рассказал о том, как начинался их архитектурно-строительный клан.

За что сажали в тридцать седьмом

– Мой отец, Виктор Евгеньевич Асс, замечательный советский архитектор, был вторым в нашей семье человеком, связанным со строительством. Первым был мой дедушка, Евгений Львович Асс, известный петербургский инженер, специалист по бетонным конструкциям, он строил плотины, маяки, портовые сооружения. Именно он пробудил у моего отца тягу к архитектуре…

Окончив в 1936 году Академию Художеств, Виктор Евгеньевич Асс поступает на работу в мастерскую выдающегося архитектора Льва Владимировича Руднева. Мастерская относилась к наркомату обороны, и, забегая вперед, надо сказать, что Виктор Евгеньевич так до выхода на пенсию и проработал в военном ведомстве. Правда, проектировал он сугубо гражданские сооружения – здание наркомата обороны на Фрунзенской набережной, комплекс жилых домов на Новопесчаной улице, санаторий и госпиталь в подмосковном Архангельском. Работал над проектом восстановления разрушенного войной Воронежа. В 60-е годы стал главным архитектором Звездного городка, проектировал гостиницу для американских астронавтов на Байконуре в рамках проекта «Союз – Аполлон».

А до этого была война. Евгений Асс рассказывает о военном периоде в жизни своего отца и его семьи с будничной интонацией, избегая пафоса. Говорит, что никаких особых военных подвигов отец не совершал. Но эта будничность изложения только усиливает впечатление от рассказанного.

Как только началась война, Виктора Евгеньевича призвали в армию, направили на командирские курсы. Интеллигент до мозга костей, совершенно гражданский человек, он оказался, мягко говоря, в непривычных для себя обстоятельствах. Взялся за освоение военного дела с характерным для него усердием – в семейном архиве сохранились чрезвычайно аккуратные конспекты, в которых тщательнейшим образом зафиксированы сведения о подрыве мостов. В начале войны служил совсем рядом с Ленинградом, до декабря 1941-го в увольнения ездил домой на трамвае, потом трамваи ходить перестали. Получил звание капитана второго ранга, был командиром саперной роты, которая занималась маскировкой аэродромов.

Дед и бабушка Евгения Асса погибли в блокаду. Мама Евгения, Александра Михайловна Христиани-Асс, долгое время проводит в блокадном Ленинграде, потом ей каким-то чудом удается уехать в эвакуацию, в Иваново. А ее родители смогли выжить потому, что в годы блокады… сидели в тюрьме (там было гораздо больше шансов остаться в живых, чем в блокадном Ленинграде).
Задаю довольно-таки идиотский, но в то же время и неизбежный вопрос: «За что?»
– Ну как за что? – отвечает Евгений. – За что в тридцать седьмом сажали? В данном случае – за дворянское происхождение.

Мама Евгения, Александра Михайловна, в молодости была близко знакома с Михаилом Кузминым (поэт упоминает ее в своих дневниках 1934 года), с Анной Радловой, Ахматовой.
– У мамы было широкое гуманитарное образование, она в совершенстве знала английский и французский языки. После войны устроилась на работу в Архитектурное управление Москвы (ГлавАПУ), где занималась составлением рефератов по зарубежным архитектурным новинкам. По тем временам это была работа экзотическая. Была старшим научным сотрудником Института теории и истории архитектуры и в этом качестве написала книгу «Современная архитектура США», которая была выпущена в 1965 году.

САДОВАЯ-КУДРИНСКАЯ, 28/30
h4. Евгений рассказывает историю дома.

– Ближе к концу войны Руднев восстанавливает свое архитектурное бюро, но уже не в Ленинграде, а в Москве, и «вытаскивает» туда своих ленинградских сотрудников, в том числе и отца. Бюро тогда располагалось в подвале. В 1944 году в воздухе уже витало предчувствие Победы, и в бюро поступил заказ на проектирование жилого дома для генералов, которые будут возвращаться с войны. И мой отец в соавторстве с Рудневым и Владимиром Оскаровичем Мунцем проектируют этот дом. В какой-то момент кому-то из них приходит в голову отчаянная мысль: а почему бы не выкроить в этом доме несколько комнатушек для того, чтобы расселить бедствующих архитекторов? Многие архитекторы рудневского бюро жили в подвалах, мы, например, жили в подвале на Плющихе. Там я и родился. И они придумали мансардный этаж, в котором разместилась квартира и мастерская самого Руднева, Мунца, наша квартира и квартиры других архитекторов, которые сотрудничали с Рудневым. Руднев настоял на том, чтобы все эти квартиры были связаны насквозь дверями, через кухни. Получилось, что архитекторы ходили на работу по верхнему этажу, не спускаясь вниз.

Строили дом пленные немцы, и практически все материалы для строительства были вывезены из Германии. До сих пор вся фурнитура, все столярные изделия, электрическое оборудование – все немецкое и почти все до сих пор работает.

– В первом этаже был роскошный, лучший в Москве рыбный магазин, я его прекрасно помню. Надо сказать, что рыбные деликатесы были по тем временам не особенно дорогими. Наша семья никогда не была богатой, но мы могли себе позволить покупать раз в неделю икру или семгу.

Мы стоим и разговариваем в подъезде, на лестничной клетке, у лифта, на первом этаже. Здесь очень уютно. Причем, нельзя сказать, что подъезд сияет какой-то особенной чистотой или поражает воображение стильным ремонтом. Просто старый московский подъезд. Но – уютно. Уют этот – то ли в деталях (простая, но очень красивая мозаика на полу, затейливая скамеечка у стены), то ли люди, живущие в доме, за долгие годы создали здесь какую-то особенную атмосферу… Жильцы дома, то и дело проходят мимо – кто-то возвращается домой, кто-то идет гулять с собакой. Это люди подчеркнуто интеллигентного вида, таких сейчас нечасто можно увидеть на московских улицах. И – обязательно здороваются. Здесь все друг друга знают.

Незаметное воспитание

Спрашиваю Евгения, каким было отцовское воспитание.
– Думаю, сначала надо Кирилла спросить про отцовское воспитание.
Кирилл лаконичен:
– Ничего не помню из отцовского воспитания. Вполне возможно, это потому, что оно в какой-то мере еще продолжается.
Евгению такой ответ явно нравится:
– Если вырос не негодяем и не помнишь отцовского воспитания, значит, воспитание было хорошим. Примерно то же самое я могу сказать и о том, как отец воспитывал меня. Он был исключительно терпимым человеком. Никогда не занимался увещеваниями, не устраивал мне выволочек. Когда я совершал какой-нибудь уж очень плохой поступок, он просто своим видом, своим взглядом давал мне понять, что благородные люди так не поступают. Специально отец меня ничему не учил. Разве что рисовать – у меня в архиве сохранилась фотография, на которой мы с отцом склонились над рисунком и он мне что-то показывает. Для меня в отцовском воспитании главным был пример. Он себя вел так, как, в моем представлении, должен себя вести хороший человек, и я тоже старался так себя вести. Мы только один раз сделали совместную работу. Это был конкурсный проект застройки одной из площадей Ярославля. Процесс был интересный, но результат оказался довольно плачевным. Вместо синтеза у нас получился компромисс – каждый стремился угодить друг другу, и работа получилась невнятной. На практике она не была реализована.

– Интересно, что у нас с отцом эта история повторилась, – говорит Кирилл, – мы тоже сделали на данный момент только один совместный проект, культурно-деловой комплекс «Бульварное кольцо». Правда, он оказался реализованным – здание комплекса стоит за театром «Современник».
– Конечно, меня воспитывали не только родители, – продолжает Евгений, – но и среда, которую они вокруг себя формировали. У нас был гостеприимный, открытый дом. Среди друзей моих родителей были самые разные люди – писатели, поэты, музыканты, художники. Огромное впечатление произвело на меня еще в детстве общение со Святославом Рихтером. Ближайшей подругой мамы была Сара Дмитриевна Лебедева, прекрасный скульптор. Ее уроки пластического мастерства были для меня очень важны, я часто бывал у нее в мастерской, видел, как она работает. Рисунку я учился у Веры Яковлевны Тарасовой, замечательной художницы, подруги Ахматовой. Хорошо помню Алису Ивановну Порет, художницу, ученицу Филонова, близкую подругу Хармса. Она часто бывала у нас в гостях. У нее с мамой были непростые отношения – двум красивым женщинам иногда трудно найти общий язык. Она была очень язвительной дамой. Во всем ее облике было что-то лисье. Великая острословка, она могла одной короткой репликой совершенно уничтожить человека, заставить замолчать большой шумный стол.

Колебаний не было

На языке вертится еще один вопрос: были ли какие-то колебания при выборе профессионального пути? Ответы меня не удивляют. Колебаний не было.
– У меня с детства на тумбочке были американские, английские, французские журналы по современной архитектуре, – говорит Евгений. – Я в этом смысле был «испорченным ребенком». В пятидесяти метрах от нашей квартиры была мастерская Руднева, где я провел все детство. Лев Владимирович давал мне глину, карандаши. В доме было полно архитектурных альбомов, которые я любил рассматривать. Поэтому вопрос, чем мне заниматься, даже как-то не обсуждался. Было понятно, что другой профессии для меня быть не может. Причем, отец не очень настаивал на том, чтобы я был архитектором. Он как никто другой знал, что профессия архитектора связана с большим количеством нравственных и интеллектуальных издержек, с взаимодействием с не всегда симпатичными людьми, так скажем. Одно время у него была даже идея, что мне неплохо было бы стать дирижером. Отец любил музыку, постоянно водил меня на концерты, его близким другом был Николай Павлович Аносов, очень известный дирижер. Что интересно, сын Николая Павловича, Павел Николаевич, стал архитектором. А я дирижером, как видите, не стал. Не могу сказать, что я с детства полюбил архитектуру. Архитектура сначала стала для меня судьбой, а уже потом любовью.

– А мне было еще сложнее противиться архитектурной судьбе, – это уже Кирилл. – Мне сейчас кажется, что во времена моего детства в нашем доме вообще не было никаких книг, кроме книг по архитектуре. Вся, условно говоря, «нормальная» литература умещалась чуть ли не на одной полке. А все остальное место занимали бесчисленные профессиональные книги и альбомы по архитектуре. С самого раннего детства помню нависавшие у меня буквально над головой стопки польских журналов «Проект» 60-70-х годов. Поэтому в последовательности желанных профессий сразу за космонавтом был архитектор, это произошло примерно в десятилетнем возрасте, о чем я тогда же и объявил деду. В такой обстановке нужно было бы прилагать какие-то специальные и очень большие усилия, чтобы не стать архитектором.

Я выхожу на Садовую-Кудринскую, ловлю такси и еду домой, в новый микрорайон Кожухово. Это очень далеко от Патриарших прудов. Здесь люди, живущие в одном дворе и в одном доме, не знают друг друга. Скажу больше: за три года жизни в Кожухово я так и не познакомился с соседями по лестничной клетке, да и, признаться, не особо к этому стремлюсь. Здешние дома созданы неведомыми архитекторами и растиражированы сотнями неотличимых копий по всем новым районам Москвы. В жизни здесь есть определенные плюсы, мне даже удалось немного полюбить это место. Но это уже совсем другая история.

comments powered by Disqus