The Prime Russian Magazine

Смайлик похож на вирус, и его внедрение в эпистолярную речь, очевидно, должно иметь какие-то последствия для сознания пишущего человека. Оно, впрочем, обусловлено вполне естественными причинами — люди стали больше писать (эсэмэс, мейлы, социальные сети) и одновременно — больше шутить (к последнему выводу приходят авторы книги «Шутки только для своих» — см. стр. 52). Кроме того, количество информации, ежедневно сваливающейся на человека, выросло в десятки и сотни раз. Чтобы как-то успевать реагировать на нее, необходимо владеть самыми компактными средствами коммуникации. В этом смысле смайлик — всего лишь дополнительное удобство, некий коммуникационный гаджет (как известно, Набоков грезил о типографском значке, способном изображать улыбку). Смайлик как знак имеет достаточно долгую историю — еще в 1963 году американец Харви Болл нарисовал улыбающееся лицо для логотипа страховой компании. В 1972 году началась экспансия смайлика в Европу — французская газета France Soir провела промоакцию «Найдите время улыбнуться», где хорошие новости выделялись изображением улыбающейся физиономии. Последнее яркое культурологическое приключение смайлика связано с зарождением карнавального стиля эйсид-хаус, эмблемой которого он стал. По наиболее распространенным сведениям, первым в эпистолярной практике стал использовать смайлик питсбургский профессор Скотт Фалман, и произошло это 19 сентября 1982 года. Однако наиболее ревностные исследователи вопроса утверждают, что он зародился где-то в недрах IT-службы компании Coca-Cola еще в семидесятые.

Смайлик сам по себе не является речевой единицей, он призван уточнять смысл высказывания, подобно тому как художественный вкус сам по себе не творит, но лишь уточняет впечатление. Существуют десятки разновидностей подобных пиктограмм, способных изобразить довольно широкий спектр эмоций от озлобления до недоумения. Иные смайлики вообще довольно трудно внятно описать словами, в них определенно есть что-то первобытное. Однако в широкой практике все более-менее свелось к двум универсальным вариантам — правосторонней и левосторонней скобке (уже даже и без дефиса и двоеточия), своеобразным инь и ян эпистолярной речи.

Смайлик не есть выражение смеха как такового (в конце концов, в письменной речи часто можно встретить обыкновенное «ха-ха»). Он скорее подчеркивает общую благодушную несерьезность. В этом смысле у него есть предтеча в русской языковой практике. В девяностые годы в устной да и письменной речи было популярно словосочетание «как бы» , что расценивалось как последний писк постмодернистского сознания. Характерно, что некоторое подобие смайлика практически одновременно возникло и в языке жестов — кавычки, исполняемые указательным и средним пальцем, как будто стремительно деградирующий знак победы.

Смайлики — это своего рода брекеты письменной речи, призванные исправить прикус собственно текста. Предположим, что прикус в самом деле исправляется — эмотикон, (как его еще называют) несомненно, способствует более легкому течению беседы. Однако, сняв одну проблему, мы неизбежно порождаем другие.

Говоря о развитии тех или иных электронных средств, Маршалл Макклюэн использовал термин «ампутация»: человек, излишне полагающийся на внешнюю технологическую инфраструктуру, последовательно лишается той или иной врожденной способности. Так, например, возможность в любую секунду свериться с тем или иным источником информации не сильно способствует правильному функционированию памяти. Однако человек это приветствует: как и в случае со смайликом, подобная ситуация ему скорее приятна. Не случайно одним из ключевых преимуществ того же «Фейсбука» является кнопка like.

Но ампутации чего способствует эмотикон? Во-первых, исчезает всякое тормозящее действие языка — мы не выбираем слова, потому что наличие смайлика в значительной степени страхует нас от нанесения оскорблений или просто неуклюжей постановки вопроса. Это приводит к тому, что шутить становится сложнее — инстинктивно возникают идиотские опасения «поймут-не поймут», которые принуждают включать закадровый смех по любому поводу, а безудержная эскалация позитивных эмоций (см. всю ту же кнопка like) в той или иной степени неизбежно ведет к оглуплению. Постепенно смайлик становится самоценным, как улыбка без кота; он все чаще подменяет собой собственно информацию, его можно встретить в гордом одиночестве. Получается, что в конечном итоге от человека остается не часть речи, вопреки прогнозам поэта, но пиктограмма. Скобки закрываются.

Смайлик — дитя галантности и глупости. С одной стороны, все эти скобки являют собой некие новые рамки этикета. Но призванный оживить речь, смайлик наоборот загоняет ее в ловушку условностей. Как замечала незабвенная Маркиза де Мертей, «Вот куда заводит язык, которым сейчас злоупотребляют настолько, что он становится бессмысленнее жаргона комплиментов и превращается в сплошные формулы, в которые веришь не больше, чем в „покорнейшего слугу“».

С другой стороны, эмотикон — уже нечто большее, нежели простая формальность, это некая тотальная блейковская улыбка улыбок, последнее аминь. Подобно тому как Интернет дает одновременно и невероятную свободу, и такую же невероятную способность к контролю, беспечный и случайный смайлик неожиданно отсылает практически к тоталитарному сознанию (жить стало веселей etc). Как высказался один мой знакомый, Google — это Гулаг сегодня. Впрочем, после этой фразы уже совершенно необходимо поставить смайлик.

comments powered by Disqus