The Prime Russian Magazine

и всегда-то на него лает мопс мадам Гликман, и захлебывается, и прыгает, и тычется в летающие кеды прелестным плоским рылом, пытаясь схватить Лала за штанину. Мадам Гликман стоит, как обычно, с совком в руках, и лучезарно улыбается, качая головой в припадке умиления: «Ах, дети, дети!» – хотя какие уж тут дети. Мопсу чуть ли не пятнадцать лет, а Мадар-Лалу скоро тридцатник – и все студент. Впрочем, индусу идет быть вечным студентом.

Это сложившийся литературный тип, и в скольких английских романах второй руки встретишь бородача в чалме, привычно комического, дежурного героя второго ряда! Обычно Лал приезжает к Полине в пятницу, под вечер, потому что вечера (ровно как и выходные) в европейском городке N, прямо скажем, пустоватое время. Летом, разумеется, другое дело – рядом университетский кампус, там столпотворение, жизнь, шум, студенческие летние семинары, языковые практики, знаменитый на пол-Европы христианский молодежный лагерь, в самом городе на три летних месяца приходятся два музыкальных фестиваля. Туристы, студенты, солнце, розы, канал с кувшинками, ратуша, тучная зелень городского сада. Но зимой и ранней весной город N затихает, замирает.

Разумеется, Мадар-Лал называет Полину «моя сумасшедшая русская девушка», хотя она Лалу никакая не девушка (дружба, только дружба), и нету в Полине ничегошеньки сумасшедшего. Полина ответственный сотрудник юридической фирмы, прирожденный лоер. Но он у нас певец трюизмов, Лал. Так, по крайней мере, мы все про него думали.

Это дружба втроем; они проводят вместе пятничные вечера, тратят друг на друга приватное время – Полина, Мадар-Лал и Эва. Эва – наполовину немка, наполовину чешка, и описание ее физических совершенств опять опрокинет нас в пропасть типического. Но Эва веснушчатая блондинка с красным носом и большой попой, – и тут ничего не поделаешь. Она именно такова. Три года прошло, как рассталась Эва со своим последним бойфрендом, но новой привязанности не ищет. Полина время от времени задается вопросом: ну хорошо, не ищет, но хотя бы ждет? Ответ Полине неведом – Эва чудесный работник (они коллеги, и Эва даже начальница, она младший компаньон, т. е. фактически совладелица той самой юридической фирмы), прекрасно образована, кончила знаменитый университет (гораздо более престижный, чем тот, где училась Полина), семья ее обеспечена и принадлежит к высшим слоям мелкой буржуазии (так шутит сама веселая буржуазка).

А сама Полина типичная (везет нам на типажи) бывшая москвичка. У нее русые волосы, светлые глаза, средний рост, хорошие ноги и так себе грудь, девять лет европейской жизни за плечами и дистанционный жених Артемий, московский рекламщик.

Артемий должен вот вот-вот появиться на сцене, Полина ждет его со дня на день. Кризис – понятие, конечно, общемировое, но в Москве он как-то особенно неприятно ударил по профессиям самым уютным, самым декоративным. Артемий, державшийся до последней возможности за свободную свою профессию, пал. И вот запланирован переезд, и возможна церемония в мэрии, и грядет совместная добродетельная жизнь. Как Кай и Герда будут жить Полина и Артемий под сенью черепичной крыши, с розовым горшком на балконе. А пока Полина, Эва и Лал валяются на полиных диванах, в микроволновке растоплен шоколад, и в шоколадную лужицу друзья макают зефирки. И так каждую пятницу, каждую пятницу, каждую пятницу.

И вот на диванах оказываются четверо: те же и Артемий. Лал лениво улыбается и ест зефир – он далек от традиций мужского братства, и спиртного не употребляет вовсе. И Эва лениво улыбается. И Полина лениво улыбается, потому что это привычная радость – расслабляться и лениво улыбаться. А Артемий весь вечер в напряжении: он все шутит и шутит. Делает он это по-московски – насмешничает истово, как Эва с Полей работают; веселится без отдыху; не позволяет себе слово в простоте сказать.

«Лал, – говорит Артемий, – а ты знаешь, как американские социологи высчитывают дни, когда в стране повышается уровень тревожности? По увеличению числа покупок попкорна и жевательной резинки! Америка неприятности зажевывает. Как ты думаешь, здесь так же? Зачем Польке попкорн? Эва, зачем вам попкорн? Вы взволнованы?»
«А в России покупки чего повышаются? – деловито спросила Эва. – Алкоголя?»
«Фу, как прямолинейно – не знаете вы нас! В России все скупают соль и спички. И не думай, Эва, что русские женщины со страху лижут соль, как лоси!»
«Я и не думала», – сказала Эва, и села на диване прямо.
«Думала, думала, – кричит Артемий, – и, кстати, Эва, детка, ты видела когда-нибудь пьяного лося?»
«Нет, – сказала Эва холодным голосом, – и я очень просила бы не называть меня деткой».
«Я видел, – поспешно сказал Лал, – в Кливленде. Лось объелся яблок, и они забродили у него в желудке». На том в тот вечер и закончили дозволенные речи. Доели зефир, и разошлись.

Так и шло, пока очередным пятничным вечером Артемий не выпил все имеющееся в доме пиво (в количестве трех банок), и не понесло его за добавкой. Полина отговаривала, но довольно лениво – по началу знакомства, по московским каникулам знала, что отговаривать бессмысленно. К тому же три банки пива для нибелунга не доза. Эва смотрела ясно и просила Артемия остаться дома или вызвать такси. Лал лежал на диване и улыбался.
Московский гость отмахнулся от дам и уехал в направлении соседнего городка – там имелся ночной маркет. Вернулся, однако же, минут через пятнадцать, очень сконфуженный.

«Прости, Поля, – грустно рассказывал Артемий, – еврейское мое счастье. Только отъехал от дома, как повязали меня доблестные полицейские. И откуда они взялись, аспиды!»
«Взялись они вот откуда, – светло сказала Эва, – я позвонила в полицейский участок».
«Вот как, – трудно выговорил Артемий, помолчав, – я думал, мы друзья».
«Конечно, мы друзья, – ответила Эва. – Но с государством я тоже дружу. Оно – старший друг. И потом, Тим, вертикальная мобильность вплотную зависит от лояльности. Это соображение важно для меня».
«Ладно, – сказал Артемий, – а перед Полей тебе не стыдно? Ты знаешь, какой ей штраф теперь платить?»
«А Поля знала, что я звоню в участок, – спокойно объяснила Эва, – и я уверена, что она со мной полностью согласна!»
«Полина, ты с ума сошла?» – вскричал Артемий.
«Я согласна с Эвой, – сказала Полина, – конечно, согласна. И потом, такого рода поступок в чем-то даже благороден – ведь с тобой могло что-нибудь случиться. Мы, возможно, спасли тебе жизнь».
«Или незнакомому пешеходу», – сказала Эва.
«Или лосю», – сказал Лал.
Мадар-Лал Нитеша Манджунах встал с дивана. «Пойдем, Тим, – сказал мудрый грустный Лал, – я отвезу тебя в супермаркет. Туда ехать-то всего пять километров».
«На чем, на велосипеде?»
«На чем же еще?» – вежливо удивился корректнейший Лал, и джентльмены вышли в ночь.

Потом они тащились два часа – во тьме и холоде, и снег медленно плыл в синей европейской ночи, а Лал утешал Артемия.
«Я жалостливый, – кричал он в темноту перед собой, боясь отворачиваться от дороги, – они хорошие женщины, Тим, но не умеют жалеть. Мужчина хочет выпить – это достойно высокой жалости! А сколько стоит безжалостная жена?»
«А я думал, – орал ему в ответ Артемий, – что Эва вот-вот на меня запрыгнет. Полина-то дура, это она Эву испугалась, сама-то бы не позвонила… А я думал, что нравлюсь этой немецкой колбасе!»
«Конечно, ты ей нравишься! – гремел в ответ Лал. – Я был уверен, что вы будете вместе уже к Пасхе!»
«Так почему она тогда вызвала полицию? Она хотела нашей с Полей ссоры? Это расчет? Это умный негодяйский расчет? Расчет жилистого ушлого лоера?» – вопрошал Артемий.
Лал остановился, и Артемий чуть не слетел с велосипеда. Он сидел на раме, замерзший и злой, и недоуменно смотрел на столь же ошеломленное лицо прекрасного жалостливого индуса.
«Ты что, Тим, действительно ненормальный? – наконец выговорил Мадар-Лал. – При чем тут ваши игры в гляделки? Она просто выполнила свой долг! Если бы Эва не позвонила, я бы позвонил!»

comments powered by Disqus