The Prime Russian Magazine

Если учесть, что бόльшая часть науки в США делается в университетах, которые финансируются не из федерального бюджета, то отношение упадет до долей процента. Предполагается, что в ближайшие годы финансирование науки из федерального бюджета США возрастет вдвое. В России поддержка индивидуальных научных проектов из федерального бюджета идет за счет грантов Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ). В 2009 году реальные гранты РФФИ были уменьшены в 1,5 раза по сравнению с запланированными в бюджете. Величина грантов РФФИ незначительна. Например, в нашей группе приходится около 3 тыс. руб. на человека (зарплата около 8 тыс. руб.). У нас также есть грант США – помощь станам бывшего СССР, по-видимому, единственный в нашем институте. Он дает еще 8–12 тыс. руб. на человека.

В первую очередь низкое финансирование бьет по зарплате ученых. Зарплата ведущего научного сотрудника, доктора наук, с учетом докторской надбавки составляет около 20 тыс. рублей в месяц, т. е. в пересчете на годовую зарплату –12 тыс. долларов. (В институтах «Росатома» еще меньше.) В западных странах зарплата специалиста подобной квалификации в 6–8 раз больше.

На зарплату ученого в России жить и содержать семью невозможно. Поэтому русские ученые ездят на Запад и подрабатывают там (если удастся) или ищут приработки здесь (халтурят) – работают в фирмах не по специальности, преподают. С молодыми положение не лучше. Молодой человек до 30 лет часто получает различные надбавки и, если он один, у него нет семьи и есть, где жить, он может существовать. Однако к 30 годам человек обычно обзаводится семьей, появляется ребенок, и, как правило, нужно снимать или покупать квартиру. И такому человеку ничего не остается, как уехать на Запад (если возьмут) или переходить в бизнес. Приведу пример.

В нашем институте (институт теоретической и экспериментальной физики им. А. И. Алиханова – ИТЭФ) был высокоталантливый и очень продуктивный молодой физик-теоретик Максим Чернодуб. Он выпускал 15–20 научных работ в год и получал стипендию президента России.

Однажды Путин собрал президентских стипендиатов. После речи президента России с ответным словом от имени стипендиатов выступил Чернодуб. Он сказал: «Меня приглашают переехать на работу в Японию, во Францию. Я переезжать не хочу. Но на те деньги, которые я получаю, моя семья (жена и ребенок) существовать не может…» Прибавки Чернодуб не получил. Сейчас он работает во Франции.

Не менее важно, чем достаточная зарплата ученых, наличие современного научного оборудования. Я хочу подчеркнуть: современного.

Наука развивается быстро и на оборудовании 50-летней давности ничего существенно нового уже не создашь. В России современного научного оборудования не производится, его нужно закупать за границей, а денег нет. Даже если какая-либо уникальная установка сооружается в России, то это тянется столь долго, что смысл теряется.

Приведу пару примеров.

В Ленинградском институте ядерной физики РАН (ЛИЯФ, теперь ПИЯФ) в семидесятые годы прошлого века выдающийся физик-теоретик по реакторам Ю. В. Петров предложил проект исследовательского ядерного реактора (ПИК), по своим возможностям для исследований примерно вдвое превосходящий лучший в мире исследовательский реактор (институт Лауэ-Ланжевена, совместный институт Франции и Германии, расположенный в Гренобле, Франция). На реакторе ПИК можно было бы проводить исследования не только по ядерной физике и технологии, но и по материаловедению, молекулярной генетике, влиянию радиации на живые ткани.

Реактор строится уже более 30 лет. Лишь часть денег идёт на сооружение чего-либо нового, остальные – на починку проржавевшего старого.

Директор ПИЯФ академик Назаренко, лауреат Ленинской премии, крупнейший специалист, не выдержал напряженного труда по сооружению реактора и выбиванию денег и умер. Ю. В. Петров тоже умер. Квалифицированного персонала, который начинал сооружение реактора, теперь тоже нет, работают менее квалифицированные люди.

За последние несколько лет на строительстве реактора побывало почти все руководство страны, было много обещаний, но воз и ныне там. За это же время в Германии, в течение нескольких лет был построен исследовательский реактор (по своим параметрам в 3–4 раза хуже, чем ПИК), и он уже давно работает.

Другой пример.

В Троицке, под Москвой, в институте ядерных исследований (ИЯФ) была сооружена мезонная фабрика — ускоритель протонов. Строительство продолжалось тоже около 30 лет. В результате проектные параметры не были достигнуты, и сейчас этот ускоритель используется не в тех целях, которые были намечены изначально, а как нейтронный источник. (В США за это время был построен сильно точный ускоритель LAMPF с лучшими параметрами, чем предполагались на мезонной фабрике, на нем проведены работы и ускоритель был закрыт — он свои задачи выполнил.)

До сих пор я говорил о недостатке финансирования как о причине кризиса в российской науке. Но с моей точки зрения, не эта причина главная. Даже если бы вдруг финансирование российской науки увеличилось бы в 100 раз (что, конечно, маниловщина), то все равно российская наука не возродилась бы.

Главная причина — это некомпетентность руководства наукой, некомпетентность на всех уровнях, начиная с высшего.

Оценить компетентность научного работника можно по числу цитирований его работ в мировой научной литературе. Эти данные характеризуют, как повлияли работы данного ученого на развитие мировой науки. (Данные по российским ученым, у которых число цитирований работ, сделанных после 1986 года, свыше 1 000, приведены на сайте www.scientific.ru. Число таких ученых, составляет около тысячи.) Если посмотреть число цитирований членов президиума РАН, которые руководят наукой в России, то мы увидим удручающую картину: всего лишь 14 из 65 членов Президиума РАН имеют цитирование свыше 1 000.

Таким образом, Российскую академию наук возглавляют люди, не внесшие в науку заметного вклада.

Компетентность вне Академии наук еще ниже. Возьмем, к примеру, «Росатом» – организацию, которая не может существовать без науки. Глава «Росатома» – Сергей Кириенко, по образованию инженер-судостроитель, практически не работавший по своей специальности. Два его заместителя – по образованию философы. Поэтому не удивительно, что в 2008 году правительство приняло фантастический план построить к 2020 году 32 ГВт новых электрических мощностей атомной энергетики в России и примерно столько же за рубежом. Реально можно в лучшем случае построить лишь 6–8 ГВт. (См.: Р. И. Нигматулин, Б. И. Нигматулин, «Московский комсомолец» от 28.08.2009 г., первый из авторов – академик РАН, второй – профессор, в 1998–2002 гг. был заместителем министра по атомной энергетике.)

Причина – нет квалифицированных рабочих и инженеров, мало заводов, где производятся корпуса для реакторов АЭС и пр.

Всем памятна позорная история с присуждением патента на технологию очистки воды от радиоактивных отходов некоему В. И. Петрику и спикеру Госдумы Б. В. Грызлову, технологию, оказавшуюся просто фальсификацией. («В защиту науки», № 6, изд. «Наука», 2009 г.)

Процитирую Грызлова («Новая газета», № 10, 01.02.2010): «К сожалению, многие инициативы встречают преграды на своем пути в виде Академии наук и бюрократии. Я знаю, что в Академии наук даже есть отдел по лженауке. Меня этот факт очень удивляет — как они могут брать на себя ответственность и говорить, что является наукой, а что нет? Это мракобесие какое-то».

Комиссия по борьбе с лженаукой действительно есть в РАН. Она была основана по инициативе В. Л. Гинзбурга, сейчас ее возглавляет акад. Э. П. Кругляков. Меня, увы, не удивляет такое заявление спикера Госдумы – оно в общем русле.

Возвращаясь к Академии наук и опускаясь на уровень рядовых членов Академии (как правило, они же директора институтов), замечу, что здесь компетентность значительно выше. Но она падает со временем: на каждых выборах малокомпетентные члены выбирают себе подобных – работает административный ресурс. Тот же самый процесс идет внутри институтов и он зашел уже достаточно далеко.

Несколько слов об утечке умов («brain drain»). Она продолжается и, главным образом, среди молодых. Студенты старших курсов пишут заявления (application forms), посылают их в зарубежные университеты и фирмы. Здесь следует судить не по числу – уезжают самые талантливые и продвинутые. И уезжают, как правило, не из-за денег, а из-за невозможности реализовать себя в этой стране.

Попытаюсь теперь характеризовать ситуацию кратко: наука в России агонизирует. Конечно, это утверждение определяет лишь общую ситуацию, это взгляд с птичьего полета. Есть отдельные, мало связанные между собой острова, оазисы, где наука развивается и находится на мировом уровне. Приведу аналогию. Если нагреть воду до температуры, близкой к точке кипения, но ниже ее, то в воде будут видны пузырьки пара. Если воду дальше не нагревать, дать ей постоять, то пузырьки исчезнут, схлопнутся. Сейчас наука в России похожа на такую теплую воду, а научные оазисы напоминают пузырьки, и их судьба – схлопнуться. Разница в том, что воду легко нагреть и тогда пузырьки сольются в один большой пузырь, а в науке в России все процессы ведут к схлопыванию научных оазисов. Я настроен очень пессимистично: мне кажется, что процесс дегенерации российской науки неостановим и будет продолжаться еще много лет, а может быть, и десятилетий.

В принципе, конечно, можно изменить течение процесса. Тот способ спасения российской науки, который я вижу, это вернуться на пути, сходные с путями ее зарождения в послепетровские времена: организовать в России международные научные центры (проекты). Руководить такими центрами (это непременное условие!) и распределять выделяемые им деньги должны научные советы, больше половины членов которых должны составлять иностранные ученые, выбираемые общепризнанными научными сообществами. Например, Национальной академией наук США, Американским физическим обществом, Обществом Макса Планка (Германия), Национальным центром научных исследований (CNRS, Франция) и др. Зарплата научных сотрудников таких центров (проектов) должна быть не меньше, чем на Западе, а оплата жилья должна субсидироваться.

Научные центры должны обладать современным оборудованием, перечень которого составляется научными советами.

Увы, у меня нет иллюзий: я не надеюсь, что мое предложение будет реализовано в обозримом будущем.

Может возникнуть вопрос: почему деградации науки не происходит в развитых или развивающихся странах? Ответ: у них действует волчий закон – не умеешь, не берись.

comments powered by Disqus