The Prime Russian Magazine

На этот вопрос есть много ответов.
Например, «Запад» наш – это нелепого вида правозащитник, болезненный и близорукий либеральный активист, пришедший в зверинец ток-шоу и силящийся сказать – под рев, гвалт и хохот аудитории – свои неизбежные три слова о том, что Россия – это многонациональная страна, людям нужны свободные выборы, а бизнесмена надо выпустить из тюрьмы, ведь он не виноват, что бывший какой-нибудь лейтенант КГБ, а ныне большой начальник решил отобрать у него компанию. Аудитория перебивает, рычит и грызет прутья клеток. Вид у активиста плачевный. Знаменует ли он торжество прогресса? Нисколько.

Или, может быть, «Запад» – это лощеный, безукоризненно технологичный-эффективный-прозрачный «директор по развитию» очередного инновационного наноцентра, призванного превратить руины N-ской губернии, где пьют и вешаются, вешаются и пьют, в Силиконовую долину и Телемскую обитель. Директор даст много красочных интервью, где расскажет, как в Россию возвращается профессура, как секрет вечного двигателя, уже раскрытый в его патентах, всего за два года превратит нашу страну в инвестиционный рай. Правда, через два года неумолимо выяснится, что деньги, потраченные даже на первичное строительство долины – она же и обитель, – уплыли через гибралтарский офшор в Атлантический океан, а в губернии, где должен был быть выстроен рай, по-прежнему вешаются и пьют. Нет, директор, прости, «Запад» – это не ты.

Образы из недавнего прошлого вдохновляют и того меньше. Покойный президент, утверждавший либеральные ценности до того рьяно, что запросто расстрелял свой парламент. Министр-экономист, гордо заявлявший, что «представления о справедливости у народа мы сломали». Генеральный секретарь, потерявший государство, которым правил, и ушедший моделью в рекламу. Диссиденты, героически противостоявшие этому государству, но ни на секунду не приблизившие его гибели, – когда оно рухнуло, они как-то даже растерялись. Младшие научные сотрудники, воображавшие себе в советских НИИ буржуазное будущее как несомненную утопию, тогда как в реальности оно оказалось похожим на книгу Носова «Незнайка на Луне» и никто в этом будущем не заметил и не огорчился тому, что эти НИИ закрыли и разогнали вместе с наивными их сотрудниками.

Если все эти лица и годятся для представления европейских ценностей, для иллюстрации того, что есть западная цивилизация, то только в качестве антипримера, картинки из дешевого пособия по психологии с подписью: «Как все проиграть – и даже не понять, что проиграно».

А уж когда символом России как части западного мира в патетических телепрограммах и пахнущей слезами публицистике становится романовская империя – делается и вовсе неудобно. Вот всего один пример, обьясняющий про петербургскую Россию все: екатерининский орел Денис Иванович Фонвизин путешествует по Европе и сочиняет о ней сварливые письма. Европа Фонвизину несимпатична: всюду там грязь, толкучка и никакого уважения к человеку. Так ли это? Так, но лишь отчасти. Фонвизин, привычный к усадебному счастью, по законам которого под каждым кустом стоит раб с опахалом, а всякого нерадивого лакея оперативно вздергивают на липе, не может привыкнуть к той сутолоке, к тому беспорядку, причина которому – равенство.
Так где же в России отыскивается «Запад»? Можно ли найти в истории тот конкретный момент, когда мы его потеряли, от него отреклись?

Момент этот – 11 февраля 1653 года. Именно в тот непростой день патриарх Никон напечатал первую отредактированную им Псалтырь, исключив оттуда упоминания о двуперстном крестном знамении и количестве поклонов на великопостной молитве Ефрема Сирина. Через десять дней он сделал второй шаг, разослав по московским церквям «Память», в которой приказывал креститься тремя перстами, и когда священник Казанского собора Аввакум Петрович Кондратьев понял, чего хочет Никон, то, как он пишет, «сердце озябло» и вот именно с этого озябшего его сердца и начался русский Раскол, драма, которая увела нас в сторону от Европы.

Но, казалось бы, где связь между нынешними «либеральными ценностями» и крайне далекими от современного человека догматическими и обрядовыми тонкостями, за которые гибли раскольники? Да, богослужебные книги исправили по греческому образцу, вместо «Исус» стали писать «Иисус», ввели троеперстие, пустили в обратную сторону крестные ходы, заменили сугубую аллилуйю на трегубую, а знаменный распев – на партесное пение, и много еще есть подобных деталей, само перечисление которых вызовет в ХХI веке у нерелигиозного читателя ощущение, что ему рассказывают об устройстве давно разобранного на цветмет космического корабля. Где мы – а где тот распев. И вообще: уж если старые обряды сменились новыми, а проповедь «особого пути» – реформой, открытой иностранным влияниям, то в чем, собственно, вина патриарха Никона? Он ведь тоже, в некотором роде, директор по развитию, эффективный менеджер, инноватор и даже построил свой собственный нано-Иерусалим в Подмосковье.

Но дело ведь вовсе не в богослужении и, тем более, не в «старине» как таковой. Дело в том, что старообрядцы вышли против государства, против подчиненной ему официальной церковной иерархии – со своей, и только своей, убежденностью, с индивидуально обороняемой правдой. Они были первыми людьми в России, кто в прямом конфликте с властью страдал за вероучительную «отдельность», и, что важно, дело одними страданиями не кончилось. Раскольники создали параллельную Россию, которая живет уже 350 лет, и общины этой России, с их старейшинами, купцами-миллионерами, запутанными спорами согласий и толков, невесть где спрятанными скитами и полной автономией от государства, как раз и стали единственным опытом «изготовления собственного Запада», мира, который держится не на Кремле, не на Зимнем дворце, вообще не на централизации и начальстве, а только на самоуправлении, на жизни отдельного человека в его маленьком, узком космосе, где он сам себе и священник, и хозяин, и барин, и царь. Закономерно, что именно старообрядчество породило в России капитализм, и теперь, лишенные гучковско-рябушинской (а по сути – голландско-бостонской) религиозной почвы, директора по развитию напрасно делают вид, что они – строители Телемских обителей, а не мелкие жулики с гибралтарскими счетами, каковыми они, увы, и являются.

Победа частного над казенным – вот то единственное, что отличает европейскую идею от грустной русской реальности, и нет другого примера, кроме старообрядчества, когда «частное» выросло бы здесь органично, само, да еще и держалось бы целыми столетиями, несмотря на репрессии (в дореволюционных монастырях, вроде Соловков или Спасо-Евфимиевого в Суздале, что всегда служили тюрьмами, раскольничьи архиереи в ХIХ веке сидели по 20, по 30 лет, больше даже, чем принято было давать в ГУЛАГе).

Ну а победила, конечно, другая философия, лучше всего выраженная послениконовским патриархом Иоакимом: «Не знаю ни старыя веры, ни новыя, но что велят начальницы, то и готов творити и слушать их во всем». В этих простых и понятных словах – вся русская национальная идея, альтернативная старообрядцам. Идея, убедиться в вечном цветении которой можно, открыв новости 2010 года, будь то приговор Ходорковскому или беседы президента с боссами главных телеканалов. И, разумеется, время от времени «начальницы» – но только в рамках все того же безукоризненного послушания, – объявляют «свободу», начинают что-нибудь разрешать, реформировать, обновлять, кого-то куда-то «пускать». «Ты нам только прикажи, государь, и мы тебе такую революцию устроим, что любо-дорого», – говорили царю охотнорядские мясники. Так и все кумиры мечтательной интеллигенции, все те, кто должен был символизировать собой прогресс – в любом году, под любым флагом, – это ведь именно те, кого пустили, кому вдруг открыли запертую дверь, и они вошли, руководствуясь известным принципом: мы придем к власти, если власть закажет нам пропуск. Но никто, кроме старообрядцев, так и не вырастил здесь своей «западной» культуры самостоятельно, без разрешения свыше – да, вам сейчас можно пойти и поспорить о чем-нибудь на ток-шоу.
Но есть у фантастической, несостоявшейся «западной» России купцов и начетчиков и своя неприятная оборотная сторона.

Да, в Швейцарии хорошо – но так ли хорошо там было при Кальвине? А в Германии – с Лютером? В Салеме, когда жгли ведьм, – понятно ли было, что таким образом побеждает прогресс? В Англии, где до середины ХIХ века с легкостью казнили людей тысячами за украденный кошелек (это когда Николаю Палкину стоило мучительных трудов осудить всего-то пятерых декабристов), – так ли комфорт­но было бы говорить о европейских ценностях, о торжестве частного, о жизни в либеральном раю? Демократия вообще-то куда более жестока, чем монархия, и очень долго выглядит хуже, чем нарядное самодержавие, – вот и Фонвизин сердился, видя на месте мифологической заграницы лишь хамский свинарник и плебейское самодовольство. Императрица Елизавета могла, будучи в хорошем настроении, отменить в России смертную казнь, но ждать момента, когда злая английская толпа, имевшая почти все «права», научилась ценить человеческую жизнь, пришлось столетиями. Ровно так же получилось бы и с воображаемой раскольничьей Россией. Что сделали бы в ней с Пушкиным, напиши он там «Гавриилиаду»? Обошлись бы с ним так же мягко, как в случае с царями, со всем этим официальным любезничаньем в духе «буду я тебе, Пушкин, личным цензором»? Нет, начетчик Аверьян Корнильевич не стал бы Пушкину личным цензором, да и Пушкина никакого в той России просто не случилось бы. И смертную казнь «отдельно от власти выросшая» община не отменила бы. Иными словами, мы шли бы к Европе не с помощью чьих-то единовластных и стремительных душевных движений, не теми радикальными рывками, которые вечно то приносят грандиозные результаты, то проваливаются, но – шли бы медленно, тяжело и угрюмо. Последовательно – и без всякой «поэзии» в каждом шаге. Бедный Фонвизин в таком мире нигде не нашел бы себе места по вкусу, да и Фонвизина бы тоже не было.

Перед глазами у нас – и современный пример, позволяющий прояснить эту печальную мысль.
Тем, чем для Европы когда-то была Реформация, пробуждение частного через веру, позже стал для нее национализм, уже гражданское обособление от империй, точно так же Россией «пропущенное». И теперь, когда десять тысяч человек на площади кричат «Россия для русских!», нужно ясно понять, что они хотят все того же – прогресса, своей некрасивой европеизации. Не случайно ведь точка, на которой они так хотели дать бой Кавказу, была торговый центр «Европейский». Через 350 лет после Раскола они снова хотят повернуть Россию на путь власти частного, а не официального, власти всего «местного» и «своего». И у них тоже «озябло сердце», когда они узнали о том, что их «соратника» зарезали какие-то абреки, которых через пару часов за известную мзду отпустил следователь. Но какую цену придется заплатить за их постепенное «вырастание» до уровня любой буржуазной и скучной европейской нации? Не слишком ли дорогим окажется этот теоретически правильный путь – для того, кто не готов за него гибнуть, а предпочел бы как-нибудь еще помучиться? И тогда, значит, нужно признать, что патриарх Иоаким был прав, свобода – это то, что выдает нам начальство, когда у него хорошее настроение, и лучше офшор в Гибралтаре для кого-нибудь одного, но зато прямо сейчас, чем «западная жизнь» для всех, но потом, лишь когда она как-нибудь вырастет, по кусочку, по стебельку разовьется из жития непослушного Аввакума?

Каждый сам выбирает здесь верное решение, выбирает ту русскую Европу – разрешенно-казенную или самодеятельно-страшноватую, – которая ему ближе. В конце концов, любые отвлеченные рассуждения никого не убеждают. Убеждает обычно – картинка.

Если пройти в Москве от «Маяковской» до «Белорусской» по одной из прямых, параллельных друг другу дорог, то можно заметить странную вещь. Этот район – вообще-то ничем особенным не знаменитый – удивительным образом напоминает Нью-Йорк. Частые перекрестки, выходя на которые можно видеть машины, едущие по соседним улицам, непременное одностороннее движение, довольно удачные (что в Москве редкость) небоскребы, аккуратно подпирающие собой дореволюционную и советскую застройку, – неясно, что именно, но что-то особое, не вполне московское заставляет любого, кто видел Манхэттен, оценить и даже полюбить это место. А чуть дальше, на площади Белорусского вокзала, гулянье завершается выходом к церкви Св. Николая у Тверской заставы. Это старообрядческий храм – белый, строгий, а вокруг него, полукругом, стоят темные стеклобетонные бизнес-центры. Обыкновенно такую архитектуру, вместе с пошлым ее предназначением, принято ненавидеть. И даже если для ее появления ничего не разрушили, не снесли, все равно неизбежное «теперь здесь офис» не вызывает ничего, кроме брезгливости. Такая реакция возможна где угодно, но только не здесь. Поставленные вокруг этого храма бизнес-центры не только не противоречат ему, но и создают вместе с ним какую-то малопонятную, диковатую для прохожего общность. Ту самую.

Конечно, логично было бы назвать эти два здания как-нибудь вроде «Хлудов Плаза» и «Рябушинский Билдинг», но – и так все понятно, и так этот маленький островок, контрастирующий с обычной прянично-липкой Москвой, напоминает о том Западе, которым так и не стала Россия. О том длинном превращении озябшего сердца церковного ревнителя в дежурно нарисованную улыбку наследника прапрадедовских миллионов, которого мы так и не увидели в русской истории.
Что ж, может быть, и к добру.

comments powered by Disqus