The Prime Russian Magazine

Я, собственно, отправился на полюс скорее из чувства противоречия. Я сидел и печатал в лаборатории на «Мосфильме», и туда приехал человек, который был на Северном полюсе, и стал показывать свои фотографии. Он в основном снимал то, как живут полярники: вертолеты, собачьи упряжки, всякие бочки с бензином, то есть все, кроме самого полюса. Ничего плохого сказать не хочу, но стоило тащиться на полюс, чтобы сфотографировать там бочку с бензином… И у меня тогда возникла идея поехать именно на Южный полюс, поскольку Северный — это такая бесконечная ледяная пустыня, там нет таких гор, как на Южном, ледников, разломов такой силы, вертикали этой невероятной. Мы с ассистентом пошли в Институт океанологии, договорились с ними, и нас взяли в экспедицию вместе с учеными.

Для начала ты прилетаешь в город Ушуайя, на Огненную Землю, которая сама по себе уже край света, но там по меньшей мере еще сохраняются какие-то человеческие ценности: леса, горы, бесконечные озера, серые дожди. Вообще Огненная Земля — это довольно книжная история, ощущения как от Фенимора Купера.

А дальше нужно идти на корабле два с половиной дня. Там, в проливе Дрейка, в принципе все время шторм — когда шли туда, то стул по каюте, единственный непривинченный, просто летал. И это считалось, что мы проскочили удачно. А возвращались совсем плохо, тогда-то я и понял, что такое настоящий шторм. Это когда корабль (немаленький, к слову) зарывается носом в воду, волна поднимает его и бросает с нереальной высоты. И так продолжается примерно сутки. В какой-то момент объявляют: все, прошли, шесть баллов, теперь можно расслабиться. Реально очень страшно, без таблеток никак, но они, надо сказать, делают свое дело.

На третьи сутки из тумана появляются полукругом ледники Антарктиды. Главное — взять волю в кулак и не начать судорожно снимать в первый же день. Потому что это, конечно, вообще ни на что не похоже. Не с чем даже сравнить, мы просто не понимаем тех мер и масштабов, которые там представлены. Это абсолютный космос, в котором едва ли не самое поразительное — цвета. Вода со свинцовым отблеском и такое же свинцовое пустое небо. Никаких подходов к материку, сплошь ледники, а за ними черные горы, с которых ветром сдувает снег. И все это СИЯЕТ, притом что солнца нет. Там невероятно чистый воздух, и от этого резкость чудовищная — такая, что слепит глаза. Мало того, что пространство само по себе огромное, оно еще становится в несколько раз более проницаемым для зрения. В глубину такая же резкость, и из воды тоже исходит сияние — это айсберги светятся изнутри голубым светом. Тишина гробовая, только ветер свистит с невероятной силой, но он бывает не всегда.

Судно встает на якорь на некотором расстоянии от материка — близко подплывать нельзя, потому что ледники оползают, мы сами слышали, как откалывались айсберги. Выдают большие надувные лодки с железным дном, называются «зодиак», и на них водят по бухтам, так называемым шхерам. Собственно, есть Антарктида, а есть рядом (в нескольких километрах) Южные Шетландские острова — там действующие вулканы, и они все черные от лавы, закрученные, перекрученные.
Я знаю, что тут в ближайшие годы собираются проводить Антарктическую биеннале с инсталляциями на берегу — мне не очень понятно, каким образом, потому что, в сущности, это, конечно, не для людей место. Ты ходишь в этом нелепом красном спасательном костюме, который как будто нарочно подчеркивает, что ты не от мира сего. Много лет назад я смотрел фильм «Сквозь горизонт», там был хороший слоган «Бесконечный космос, безграничный ужас». Вот это он и есть. Но самое удивительное, что в этом космосе живут самые смешные и беззащитные звери, которых я когда-либо видел: котики и пингвины. Пингвины совершенно непуганые, ходят как собаки за людьми, километра два могут пройти за тобой.

Я до этого снимал в пустынях, был в горах, но это совершенно не тот масштаб. К тому же в горах присутствует некий элемент состязательности, покорения вершин, а здесь вопрос покорения вообще не стоит, просто другая система координат. Находясь там, по-другому начинаешь чувствовать пространство, поскольку как таковых пространственных ориентиров нет: высоко, низко — непонятно. Да и временных тоже — живешь по корабельному времени, по склянкам. Бесконечный океан, и все кругом белое. И ничего нет. Это своего рода однообразие высшего порядка.

Когда по ночам вылезаешь на верхнюю палубу и долго стоишь один в тишине, чувствуешь какую-то неизбывность.

Поскольку Российская академия наук как-то зарабатывает этими поездками, то на корабле кроме ученых были еще и туристы: канадцы, японцы, израильтяне, русских не было. И туристам, в отличие от меня, не повезло с погодой — ни одного солнечного дня. А мне как раз солнце было не нужно, поскольку я не собирался снимать открыточные виды. То, что я хотел сделать, это не совсем фотографии. Мне всегда была интересна тема белого. Выход в белое и обоснование того, что есть пустота, — все эти принципы были сформированы еще в X-XI веке в Китае. Например, современные фотографии Майкла Кена, или Ральфа Хорна, или японских фотографов-минималистов — все идет оттуда. Белое в европейской эстетике означает отсутствие информации. А в китайской, наоборот, нечто большее, именно космос. Это не отсутствие информации, но невозможность выразить абсолют. Один из принципов — это недосказанность, причем глобальная. У нас недосказанность подразумевает какую-то неполноту и ущербность, а там наоборот.

Если брать, например, южную школу, то они практически никогда не рисовали с натуры, но всегда создавали собирательный образ, это был принцип живописи ученых. Например, Фань Куань обходил множество гор и потом рисовал некий символ горы.

И там, на полюсе, была возможность проделать нечто подобное. Нет облаков — идеально пустое небо. Нет солнца — соответственно, нет контраста, а для китайской живописи характерно именно отсутствие светотени, там нет этой европейской яркости. И я всю съемку продумал еще в Москве и попробовал снять по этим лекалам. И надо сказать, что практически все мои теоретические выкладки на полюсе подтвердились. Я потом делал разные фокусы: одну фотографию печатал правильно, другую — зеркально, чтобы получился симметричный диптих. В природе нет симметрии, а я хотел добиться именно этой пространственной неестественности, показать то, чего не может быть на самом деле, страшную сказку, уходящую в туман.

Снимать пустоту непросто, потому что, какими бы высокими понятиями ты себя ни накрутил, она все-таки очень однообразна. Ну есть кадр, можно пополам его поделить – море и небо — можно на три части, но это уже будет как у Хироши Шугимото, который свои марины делил пополам, и все моря у него одинаковые были. Поэтому мне кажется, что нужно отталкиваться от законов живописи: нащупывать линии, которые уходят в пространство, работать с горизонтом, искать в конечном итоге выход из пустоты в красоту. Это тоже один из китайских принципов — если, например, династия Сун делала ставку на космическую монументальность, на осознание природы как вселенной, то представители последующей династии Юань уже смягчали этот эмоциональный надрыв: они скорее любовались, нежели преклонялись, у них все уходило в эстетику, а не в космизм. На самом деле невозможно находиться в этом озарении долго, потому что либо голова лопнет, либо начнется неизбежная профанация. И я в какой-то момент просто почувствовал, что все снял, и пора уезжать.

Я, кстати, потом спрашивал этих людей из Института океанологии, а есть ли в мире еще что-нибудь похожее на Антарктиду. И они мне ответили вполне в духе средневековых китайцев: «Ничего». 

comments powered by Disqus