The Prime Russian Magazine

В 1959 г. Чарлз Перси Сноу в известной книге The Two Cultures and the Scientific Revolution дал залп по традиционным чарам гуманитарной культуры, представители которой, так называемая творческая интеллигенция, укрывшись в своей башне из слоновой кости, веками внушали человечеству: дабы «свет решил, что ты умен и очень мил», необходимо уметь без принужденья рассуждать о литературе, живописи или классической музыке. А незнание, скажем, таблицы умножения — что ж, досадное недоразумение, но ни в коем случае не признак необразованности. Подобные предубеждения (кстати говоря, не до конца изжитые и по сей день) зиждутся на вере в непостижимые тайны художественного творчества, которые, как и вдохновение, якобы находятся по сторону какого-либо объективного анализа. Сетования Сноу по поводу взаимного непонимания между научной культурой и культурой традиционной привели к зарождению «третьей культуры». Ее идеологи — математики, психологи, нейролингвисты, биологи (одним словом, «ученые») — не только постарались разрушить глухую стену, разделяющую науку о человеке и науку о природе, но также начали делиться своими открытиями с широкой публикой на понятном для простых смертных языке. В результате научно-популярные работы прочно вошли в моду, а «высокая гуманитарная культура» постепенно стала перерождаться в искусство рассуждать о книгах, которые никто не читал (и в обозримом будущем читать не собирается). Иными словами, храм, где царила религия чтения, рухнул.

Любая попытка теоретизировать вопрос «чтения будущего» сегодня выливается в разговор о наращивании либо информативности (электронная книга уже стремится занять промежуточное положение между собственно книгой и кино), либо интерактивности. Романист Рейф Ларсен, например, предсказал, что в будущем книги будут содержать разного рода дополнения (в виде сцен, комментариев и т. д.), которые при желании можно будет просто удалять. Разумеется, в наш век гипертекста свободная игра не возбраняется: действительно, существуют же свободные вариации на музыкальные темы в джазе или адаптация вальсов Шопена для исполнения на мандолине! И если читателю так уж хочется побыть соавтором писателя, то он вправе организовать встречу в лесу Красной Шапочки с Буратино; послать к Золушке не добрую фею, а В. Я. Проппа, который подарит ей волшебное кольцо; спасти Анну Каренину или сделать Пьера Безухова освободителем Европы. Только во всех этих играх с герменевтической достоверностью литературного мира (согласно которой Раскольников убивает старуху—процентщицу, а Андрей Болконский все-таки умирает) важно вовремя остановиться, дабы не деконструировать литературу до набора мотивов, образов и конструкций. Впрочем, это грозит не самой литературе, а читательскому восприятию.

Приведет ли наш век, захлебывающийся от информативной перенасыщенности, к изменению опыта чтения? Во многом это зависит от того, как и что мы читаем сейчас. Если читаем вообще. Оставляя за скобками дискуссии о преимуществах электронных книг перед бумажными (или наоборот), обратимся к цифрам. По данным недавнего опроса (его инициатором выступила британская общественная организация National Literacy Trust), только 28% подростков Великобритании в возрасте от восьми до 16 лет имеют привычку читать ежедневно печатные книги.

И уж совсем каверзным представляется вопрос «что следует читать и почему», ответ на который обычно предлагается с этикеткой «рациональному объяснению не подлежит». А все потому, что в XXI в. мы продолжаем интересоваться устройством машин больше, чем механизмами работы собственной головы, благополучно игнорируя (среди прочего) молодую и стремительно развивающуюся отрасль нейропсихологии, которая изучает «читающий мозг».

Между тем исследования в области когнитивных наук продемонстрировали, что человеческое мышление функционирует на основе врожденной склонности к построению жестких бинарных категорий на основе либо аналогии, либо противопоставления. С точки зрения естественного отбора отказ от них крайне вреден: тигр потенциально опасен, поэтому выгоднее просто считать его врагом, а то сомнения могут быть «на лапу» нападающему хищнику. Наша генетическая склонность к когнитивному дуализму неизбежно срабатывает в критических ситуациях: так, внешние признаки солдатской формы на войне служат импульсом стрелять по врагу. Можно, конечно, сначала пообщаться с каждым солдатом и постараться определить, что он за человек и как к нам относится. Как раз об этом — песня итальянского барда Фабрицио Де Андре «Война Пьеро»: герой в ней погибает именно по причине минутного размышления, стрелять или не стрелять в солдата «в иного цвета форме». Иными словами, вопреки некоторым укоренившимся убеждениям, наши ментальные алгоритмы во многом продолжают оставаться примитивно-бинарными, так как для модификации генетического кода требуются миллионы лет. Все это тонко подметил в своем последнем романе «Бэтман Аполло» как всегда чуткий Пелевин, обратив внимание на живучесть «пещерных» повадок в женском поведении. И выводы сделал поразительно точные: надо обладать недюжинным интеллектом, чтобы научиться отслеживать и подавлять древний гипноз плоти. Биолог Ричард Докинз, например, тоже уверяет в книге The selfish gene, что приостановить заложенную в наших генах когнитивную бинарность отчасти позволяют единицы культуры, называющиеся мемами (memes), которые сменяют друг друга и самоутверждаются в постоянной борьбе. Какое все это имеет отношение к чтению? Непосредственное. Процесс неторопливого, вдумчивого чтения создает идеальные условия для распространения «заражающих» мозг мемов со следующей за этим когнитивной перестройкой жестких схем сознания.

А еще людям свойственно стремиться к созданию и сохранению виртуального магического мира детства как альтернативы не удовлетворяющему их миру действительности. Именно поэтому, как убедительно и последовательно доказывает философ Дэниел Деннет в работе Breaking the Spell, мы с трудом взрослеем, до последнего бережем чары утешающей детской веры. Мнимому волшебному миру человека принадлежат религия, мифы, легенды, искусство. В своей статье 1919 г. Das Unheimliche Фрейд блестяще показал, что искусство умеет использовать способность человека прибегать почти одновременно как к логическому анализу, так и к мифическому верованию. Переход от одного состояния ментальных схем к другому — феномен, конечно, сугубо когнитивный, однако у человека (в отличие от компьютера) он сопровождается определенной психоэмоциональной реакцией, которую можно условно определить как художественный эффект. У любителей порассуждать о «духовном» этот тезис обычно вызывает крайнее раздражение, поскольку предусматривает следующее логическое следствие: художественная коммуникация имеет непосредственную связь с механизмами функционирования человеческого мозга. Иными словами, как уже в середине 30-х годов XX в. сформулировал Б. И. Ярхо в своей концепции «точного литературоведения», без биологии не было бы литературы. Кажется, этот постулат можно отрицать только давлением авторитета, но никак не научной аргументацией. Вспомним, что ошибка картезианского метафизического дуализма Декарта как раз и состояла в разделении тела (субстанции res extensa) и ума (res cogitans), в то время как даже самые изысканные действия интеллекта неразрывно связаны с функционированием биологического организма (чему посвящена работа Антонио Дамасио «Ошибка Декарта»).

Не знаю, действительно ли чтение художественной литературы улучшает личность человека и развивает способность к сопереживанию (как утверждает психолог Раймонд Мар в Exploring the link between reading fiction and empathy: Ruling out individual differences and examining outcomes). Возможно. Потому что искусство может себе позволить нарушать законы физики, химии или биологии (для понимания Гоголя не требуется поверить в то, что нос действительно отделился от лица: пожалуй, наоборот), но при этом фиктивный художественный мир (в отличие от метафизической веры или шизофрении) не предусматривает разрыва с разумом, а как бы приостанавливает на время логику, предоставляя возможность посредством интеллекта прожить другую жизнь, отказаться от жестких парадигм, заглянуть дальше собственных предрассудков. В этом проявляется двойственная сила искусства.

Уникальность художественной литературы заключается в ее способности проводить знания вне цензуры сознания, через чувства. Не в этом ли кроется объяснение того, что литература часто опережает науку? Разве греческая трагедия уже не содержала в себе основы психоанализа (эдипов комплекс)? А «подполье» Достоевского не опередило на полвека понятие подсознания у Фрейда? А анализ Пруста сенсорной памяти, о котором не забывает ни один из современных нейрофизиологов? Только читать литературу надо уметь. Этому приходится специально учиться. Ведь, в отличие от речевой деятельности, умение читать – не врожденное. Отец социобиологии Эдвард Уилсон утверждал, что не существует генов, позволяющих играть на фортепиано хорошо, как нет и «гена Рубинштейна», позволяющего стать выдающимся пианистом. Так обстоит дело и с навыком чтения, который, как любая когнитивная и моторная деятельность, приобретается в результате длительной тренировки (не говоря уже о способности реагировать на сложные стимулы, например на поэзию). Поэтому, безусловно, важны и даже необходимы активно разрабатываемые сейчас психопедагогические инструкции по обучению чтению (я имею в виду, например, книгу Станисласа Деэна Reading in the Brain: The Science and Evolution of Human Invention). Однако не думаю, что они сумеют принести ощутимую пользу, если сначала нам не удастся убедить подрастающее поколение в том, что чтение – это стимул поиска альтернатив, средство открытия новых горизонтов, первоисточник культурной и научной эволюции.

comments powered by Disqus