The Prime Russian Magazine

О прогрессе можно рассказать простую историю. Эта история связана с XVIII веком, то есть с началом просвещения и промышленной революции. По сути, до этого общество было традиционным, цикличным. Приоритеты его определялись простейшими циклами — зима, весна, лето, Рождество, Пасха. Все было более-менее стабильно. А Просвещение впервые дало некую перспективу, и сразу же возникло такое понятие, как «история». Причем в современном смысле слова. Если для греков история — это некие рассказы о чудесном или некие великие события прошлого, то теперь возникает понятие «истории как прогресса». Улучшения во всех смыслах этого слова. Мол, завтра будет лучше, чем вчера. И вот это самое понятие истории как прогресса возникает во второй половине XVIII века. В принципе, идеология современного хипстера — это во многом идеология людей французского просвещения. Можно быть в тренде — можно быть не в тренде: примерно так мыслили себе просветители всю ситуацию. Это касалось всего, времяпрепровождения, например. Быть в тренде в конце XVIII века означало покупать книжки, которые тогда стали более-менее общедоступны, и ходить их читать в кафе. Это все равно что сейчас иметь хороший гаджет и сидеть с ним в правильном месте, прийти с айпадом на Стрелку. Вот так было и в конце XVIII века: трендовым считалось купить книжку, зайти с ней в кафе и сидеть там, разрезать страницы, читать, балдеть, попивая кофе. Так возникло понятие нового. Потом, оправдывая себя, это понятие стало оставлять следы новизны везде. Стали считать, что первым идеологом нового стал чуть ли не апостол Павел, который действительно был вдохновлен идеей всемирного распространения христианства, и все время неустанно повторял, что христианство — это новая религия, новая вера, и что она несет в себе понятие нового человека. То есть, по Павлу, вроде как все осталось по-прежнему — те же иудеи, те же римляне, но есть какая-то группа лиц, которая все время расширяется, сферы ее влияния расширяются, она совершает внутреннюю трансформацию и превращается в новых людей. Для которых, например, обряд обрезания не есть просто отрезание крайней плоти, а есть поворот в сторону некой универсальной веры. То есть Павел был уже ретроспективно понят как первый идеолог нового, и вообще в христианстве изначально были установки на новизну и на историю. А потом оказалось, что некоторые христианские мыслители, типа Августина, тоже думали о новом, думали об истории, о прогрессе. Например, в книге «О граде Божьем» Августин говорит примерно следующее: весь земной мир человека определяется конфликтом двух институций, двух начал — земного града, то есть эмпирического чувственного мира, в котором мы живем, и мира небесного, чистого, который в земном мире олицетворяет церковь. И в будущем земной мир должен трансформироваться в мир небесный. Но это было считано уже после того, как Дидро и французские просветители изобрели революцию, изобрели прогресс, изобрели историю в современном смысле слова. Чуть позже к ним подключились немцы. И вот тут произошло очень важное углубление понятия прогресса, произошла такая драматизация этого понятия. И в таком виде оно и дошло до нас. То есть, если бы французы во всемирном смысле слова победили, мы бы сейчас были дикими такими торопыгами, все на трендах, и у нас бы вообще не было проблем, зато было б ощущение идиотического, но перманентного счастья. Но французы, к счастью или к сожалению, не победили. А что сделали немцы? То есть, собственно, один важный немец — Иммануил Кант. Он был сильно инспирирован французской революцией, хотя никак в ней не участвовал. Но для него это было важное событие, и вот он тоже думает о прогрессе вслед за французами. И вдруг сталкивается с удивительным противоречием. Он говорит — о’кей, прогресс, история, все идет к новому. А что же с отдельным человеком происходит? Он что, тоже находится как бы внутри этого прогресса, движения к новому? Но он же умирает, говорит Кант. Ну да, мы родились, что-то сделали, но потом нас все равно ждет некое умирание, индивидуально ведь мы смертны. Какой тут прогресс — мы же не бессмертные боги. О’кей, говорит Кант, надо, видимо, разделить человечество как род, в котором поколения сменяют поколения, и человеческий индивид как отдельно взятую личность. И Кант говорит следующее: у человечества как у рода странным образом прогресс есть. Причем этот прогресс не обязательно линейный — все в одну сторону, все лучше и лучше. Нет, он идет через различные отклонения, но все равно движение вперед есть. А что касается отдельного человека, то тут, странным образом, никакого прогресса нет. Единственный прогресс, который можно тут всерьез обсуждать, это прогресс в сторону умножения знания, просвещения в широком смысле слова. Но знание, как ни странно, не ведет нас в сторону какого-то лучшего существования. Ну знаем мы, что, например, умрем — и что? Или знаем мы, что мир несправедлив — но от этого он не становится справедливее. И вот оно, драматическое столкновение видов прогресса, и было главным дополнением Канта к этой оптимистической идеологии французской революции. Грубо говоря, Кант говорит следующее: конечно, человечество идет в сторону прогресса, причем не только технического, но и общецивилизационного. Люди становятся человечнее, перестают колотить друг друга по башке, варить в кипящем масле, распинать на кресте, вырывать кишки. Кант верил, что в этом плане человечество будет улучшаться. Что же касается отдельного человека, то поскольку его жизнь ограничена, то единственное, что ему остается, это некое странное пребывание между вечностью и историей. С одной стороны, человек все время один и тот же. Он — некая неизменная антропологическая величина. С другой стороны, он каким-то боком причастен к родовому прогрессу. Если уж совсем упрощать, то для Канта прогресс всемирно исторический существует, а индивидуальный весьма сомнителен. И тем самым Кант во многом спасает человека, поскольку XX век показал, что особо упертые представители веры в прогресс — особенно вся советская цивилизация, они , конечно, все довели до цугундера. Вот эта вера в то, что завтра будет лучше, чем вчера, обернулась полной тухлятиной. С другой стороны, если б этой веры не было, то не было б движка, порожденного этой верой, и индивидуально человек был бы менее богат и разнообразен, чем он мог бы быть, если б такая вера в прогресс была инсталлирована. Что же дальше? А никуда дальше, чем эта вот мысль, порожденная просвещением, понятие прогресса не двинулось. Выводы сегодняшнего дня — они такие: в принципе, человечество все время сталкивается с ситуацией нового и старого. При этом надо понимать, что старое появляется только лишь при перспективе какой-то новизны. Устаревание — это неестественный процесс. Чтобы что-то было названо старым, должна появиться очень сильная тяга к новому. То есть должен возникнуть рецидив веры в прогресс. И вот эти самые рецидивы — они странным образом меняют нашу персональную жизнь. Вот недавно на Якиманке происходило шествие. Туда пришли люди, которые, грубо говоря, вдруг неожиданно впали в рецидив веры в прогресс. Веры в то, что завтра будет лучше: Путин, уходи, Россия должна быть демократической страной — и так далее. Эти как бы мантры раздаются в России последние 200 лет довольно регулярно. Это не значит, что они бессмысленны, потому что каждый раз они знаменуют тот факт, что диспозиция между старым и новым меняется. Грубо говоря, в какой-то момент вы вдруг чувствуете, что то, что вам казалось свежим, ярким, оригинальным, вдруг кажется устаревшим, не вызывает у вас былых эмоций. И это связано с тем, кто вы каким-то образом подключились к экстазу новизны. Это может быть маленький экстаз, связанный с новой вещью, работой, любовью — но именно этот микроэкстаз новизны создает совершенно другую перспективу всего пространства, которое вас окружает. И вы понимаете — что-то sucks, а что-то cool. Кстати, я тут недавно прочел одну книжку, где, помимо прочего, разбирается понятие coolness. Вот оно, оказывается, было в американском интернете в середине нулевых наиболее часто употребимым. То есть новые медиа, в частности, интернет, являются зоной, где ситуация экстаза нового, прогрессистского ража вообще происходит каждый день. В принципе, мы окружены такими экстазами и маниями нового. Это значит, что вокруг нас есть чудовищное количество старомодного и устаревшего. Но мы во многом отличаемся в этом плане от других народов. Наша культурно-национальная привычка такова, что мы очень сильно ведемся на новые тренды и крайне серьезно к ним относимся. Радикальность революций в России была обусловлена именно этой вот особенностью национального характера. Точно так же, как, например, русское отношение к моде. Если уж русский человек принял на веру что-то как актуальное и верное, то тут может начаться террор в отношении всего старого, устаревшего. А вообще, я думаю , что прогресс, идея прогресса — это некое операциональное понятие, которое нам нужно для того, чтобы жизнь была более новой, интересной, и чтобы не терять вкуса к ней. Ну вот представьте. У вас есть друзья за границей, скажем, в Берлине. Одни — прогрессистских, левых взглядов, другие — консерваторы. Вот вы приезжаете в Берлин и хотите выяснить, что там новенького. И первые вам рассказывают: мол, о, так много нового! Вот три года назад все жили в Кройцберге, а сейчас все сваливают куда-то еще, потому что там круче и дешевле, там вся богема, художники. А в Кройцберге теперь живут одни яппи, там дорого и немодно, не cool. Более консервативные же друзья рассказывают: да ничего не изменилось, вот разве что потрясающая выставка Клода Моне недавно открылась. То есть идея прогресса дает нам столь важное для нас ощущение перемен. И это не означает, что эти перемены происходят на самом деле. Это значит только одно: что мы не можем жить без вот этого ощущения существования перемен. Мы не можем жить как муха в янтаре, даже если нам дико комфортно. Мы устаем от этого комфорта. Мы способны устать даже от своего счастья. Нам все время интересно, что там за поворотом. Или, как говорил Хайдеггер, мы все время живем, набрасывая неопределенный контур будущего. Неважно, сколько нам лет, кто мы по образованию и воспитанию. Из будущего мы образуем свое прошлое. Не прошлое формирует будущее, а наоборот. Так что прогресс — это очень важный миф, важная матрица, внутри которой мы существуем, как внутри своей судьбы. И все это затеялось после того, что с нами сделали французы в конце XVIII века и продолжается до сих пор.

comments powered by Disqus