The Prime Russian Magazine

«Работа в ночную смену – это совершенно иной образ жизни, и понять его не дано почти никому из тех, кто этого не испытал. Мы живем в таком состоянии усталости, о котором большинство людей понятия не имеет и знать не желает». (Мэтью Лоренс, 2011)

Живя в условиях, далеких от естественной темноты любой пустыни или каньона, сегодня больше американцев, чем когда-либо, сталкиваются с угрозой увеличивающейся зависимости от искусственного освещения. Для Мэтью Лоренса и примерно 20 млн других людей (а их численность увеличивается каждый год) мука ночной работы — повседневная реальность. И если не все из них работают, как Лоренс, с 11 вечера до семи утра, то все они работают в те часы, которые остальные люди проводят в постели или по крайней мере дома. Это одна из тех ситуаций, в связи с которой все большую обеспокоенность выражают ученые, способные перечислить длинный ряд недугов, развивающихся у тех, кто работает по ночам, — и это может радикально изменить наше отношение к искусственному освещению и темноте. Но если Международное агентство по изучению рака (МАИР) Всемирной организации здравоохранения включает работу в ночную смену в перечень возможных канцерогенов, а исследователи обнаруживают связь между ночной работой и такими заболеваниями, как диабет, ожирение и проблемы с сердцем, истинная правда заключается в том, что почти все, кто живет в развитом мире, подвергаются потенциальному воздействию электрического освещения ночью.

Мы эволюционировали на протяжении миллионов лет в условиях светлых дней и темных ночей, и внезапно — с начала прошлого века или чуть ранее — нарушили этот сложившийся в древности ритм. Те, кто работает ночью, зачастую делают это при постоянном электрическом освещении. Но даже просто выйдя из дома в темное время суток, мы на каждом шагу подвергаемся воздействию электрического освещения на улицах и парковках или света, исходящего от вывесок и световой рекламы. У себя дома мы включаем осветительные приборы, телевизоры и компьютеры – вплоть до того момента, как закрываем глаза, чтобы уснуть, а иногда и во время сна.

Ученые все чаще обнаруживают, что потенциальные последствия нашего нахождения в условиях такой освещенности ночью чудовищны.
Возьмем, например, сон, вернее, его недостаток. Как рассказал мне Стивен Локли с кафедры медицины сна Гарвардской медицинской школы, «сейчас нас волнуют питание, здоровый образ жизни, курение и употребление алкоголя. Но через десять лет именно сон обгонит почти все эти факторы риска для нашего здоровья». Нарушения сна сегодня представляют собой, пожалуй, «самый преобладающий повод для беспокойства о здоровье в промышленно развитых странах», — говорит Рубин Найман из Университета Аризоны, и последствия нарушений сна распространяются на все общество в целом. Какова связь сна с искусственным освещением и темнотой? Становится все более очевидным, что «каждое серьезное заболевание связано с недостатком сна», отмечает Локли, но не менее важно то, что «недостаток сна также означает избыток света».

Долгий световой день — из-за электрического света, горящего допоздна, а иногда и на протяжении всей ночи, — это факт современной жизни, но мы еще только начинаем разбираться в его воздействии на физическое здоровье людей. Вдумайтесь: еще только в 1980 г. медицина полагала, что человек невосприимчив к воздействию электрического света. Результаты сегодняшних исследований говорят о том, что мы не только не обладаем устойчивостью к воздействию света в ночное время (СНВ), но и очень чувствительны к нему, и что на самом деле, когда речь идет о нарушениях сна, сбое суточного ритма и блокировании выработки гормона мелатонина в нашем организме, именно СНВ обладает способностью серьезным и отрицательным образом сказываться на присущих нашему организму древних кодах. Мы все больше понимаем, что «использование света в ночное время совершенно неестественно и чуждо для нас, — объясняет Локли. — И наш мозг думает, что сейчас день, потому что мозг человека всегда развивался в условиях темноты по ночам».

Мы преобразили ночь так быстро и так недавно, что результаты огромного и непрерывного эксперимента, который мы ставим на самих себе — и наиболее интенсивно на тех, кто работает в ночную смену, — еще только начинают проявляться.

В последние два десятилетия в США и во всем мире наблюдалось бурное развитие сферы услуг, и все большее число американцев переходили на работу в ночную смену. У большинства из них просто нет выбора: их работодатели (от ресторанов до круглосуточных магазинов и заводов) получают выгоду от того, что их заведения работают после наступления темноты. Другие трудятся в сфере общественной безопасности (полиция, больницы), которая должна быть обеспечена круглые сутки и семь дней в неделю. Сегодня в развитых странах всего мира по ночам работают почти 20% всего работающего населения. И если некоторые из них утверждают, что они «совы», то результаты исследований говорят, что ночную работу выбирают из личных предпочтений менее 12% всех работающих в ночную смену. Кто-то (8%) соглашается на ночную смену из-за «более удачной организации ухода за детьми и жизни семьи в целом», а 7% идут на ночную работу из-за большей оплаты труда, предлагаемой таким работникам в определенных профессиях. Однако подавляющее большинство людей, работающих в ночную смену, делают это просто потому, что у них нет выбора, и в результате рискуют получить физические, эмоциональные и психические расстройства и заболевания. Миллионы американцев, в основном представители рабочего класса, расплачиваются за нашу зависимость от света – иногда ради нашей безопасности, но чаще ради нашего удобства.

Чарльз Цейслер, профессор медицины сна в Медицинской школе Гарвардского университета, объясняет: «Нельзя же просто приказать людям, работающим по ночам, не чувствовать усталости». В нашем обществе, живущем круглые сутки с понедельника по воскресенье, где железнодорожный, авиационный и автомобильный транспорт продолжает работать всю ночь напролет, последствия могут быть катастрофическими. Недавно в Неваде трактор с прицепом врезался в поезд «Амтрак», погибли восемь пассажиров, и власти полагают, что водитель трактора заснул за рулем. По некоторым оценкам, ежегодно за рулем автомобилей на шоссе ночью засыпают около 2 млн американцев. А как же рифленые звуковые полосы на дорогах? Их надо бы называть «полосами-будильниками» — в признание их первоочередной функции.

Истории об авариях, подобных невадской, регулярно появляются в новостях, а ведь могло быть и хуже. Прошлой весной два пассажирских самолета совершили посадку в Нью-Джерси без помощи авиадиспетчера, потому что тот заснул. Чак, машинист локомотива с 35-летним стажем, рассказывает, что поезда, перевозящие опасные материалы через спящие города, зачастую управляются изможденными людьми, не спавшими часами, и говорит: «Если машинист вам скажет, что никогда в жизни не засыпал на работе, значит, вы разговариваете со лжецом».

Сильнейшая усталость — одно из последствий сбитых суточных ритмов нашего организма, которые эволюционировали в условиях светлого дня и темноты ночи. Циркадные (т.е. суточные) ритмы перезапускаются приблизительно каждые 24 часа и контролируют не только цикл засыпания и просыпания, но и секрецию гормонов, температуру тела, кровяное давление и другие тонкие внутренние ритмы организма. Эти ритмы управляются мозгом, получающим сигналы при попадании света на фоторецепторы, расположенные в глубине глаза, — сигналы, которые на протяжении десятков миллионов лет означали лишь присутствие или отсутствие солнечного света. Короче говоря, свет приказывает организму просыпаться и при этом задает нашим внутренним часам отсчет до неизбежного наступления периода темноты, которое просигнализирует о наступлении времени сна. Включая лампочку по вечерам, мы сбиваем естественную работу своих внутренних часов и в конце концов доводим себя до измождения.

Если вам когда-нибудь доводилось провести бессонную ночь или мучиться от синдрома смены часовых поясов после долгого авиаперелета, то вы знаете, что это такое. Разница между теми из нас, кто испытывает эти ощущения время от времени, и теми, кто работает в ночную смену регулярно, в том, что последние подвергают свои организмы этому испытанию вновь и вновь, не давая своим внутренним часам возможности восстановить их естественный ритм. И, будто наступающей в итоге усталости мало, ученые называют ее всего лишь одной проблемой в длинном перечне недомоганий, развивающихся у тех, кто работает по ночам. «При этом мы еще вредим механизму наших внутренних часов, — подчеркивает Локли, объясняя, что каждый отдельный орган в нашем теле обладает своими собственными часами, своим ритмом. — Это значит, что у нас есть основные часы — в мозге, своего рода дирижер оркестра, а разные органы в нашем теле исполняют музыку. Основные часы задают им темп, но они сами следят за своими собственными ритмами, чтобы их собственная функция выполнялась верно. И мешать работе этих внутренних часов, скорее всего, означает вредить здоровью, поскольку это значит мешать всей системе работать эффективно — так, как она научилась в результате эволюции. Когда мы вмешиваемся в работу систем, мы повышаем риск того, что они начнут барахлить».

Как они могут забарахлить? Помимо чувства усталости и связанного с ним и сонливостью увеличения числа несчастных случаев и аварий (включая столкновения поездов и тракторов, переворачивание грузовиков, столкновения кораблей, а также множество случаев вылета на обочину превышающих скорость автомобилей), по словам гарвардского эпидемиолога Евы Шернхаммер, «повышение риска развития сердечно-сосудистых заболеваний, язвенной болезни двенадцатиперстной кишки, остановки развития плода при беременности, выкидыша, а также сниженный показатель числа беременностей, более высокие показатели злоупотребления алкоголем или наркотиками и депрессии <…> и больший вес из-за ненормальных пищевых привычек <…> — все это было зарегистрировано у тех, кто работает в ночную смену».

Максимальному риску, похоже, подвержены люди со скользящим графиком работы, которые иногда трудятся в ночную смену, иногда — в дневную, а не те, кто постоянно работает по ночам. Именно постоянное переключение со сна в дневное время на сон ночью мешает организму адаптироваться и, таким образом, не дает циркадным ритмам организма настроиться на новый режим. Но подумайте о том, что большинство тех, кто постоянно работает по ночам, возвращаются к нормальному режиму сна в выходные дни, и этим еще больше сбивают свои циркадные ритмы. Вот что говорит Локли из Гарварда: «Невозможно быстро перенастроить свои внутренние часы. Чтобы сдвинуть их на один час, в среднем требуются сутки. Так что если вы переходите с дневной смены на ночную, это сдвиг на 12 часов, и значит вам нужно как минимум 12 дней, чтобы адаптироваться. Потом, когда вы переходите на работу в дневную смену, вам снова надо перенастроить свои внутренние часы на 12 часов назад. И, естественно, очень немногие работают 12 ночных смен подряд. У всех обычно есть выходные дни, а в выходные люди, как правило, перестраиваются на дневной образ жизни». И в результате, по словам Локли, «по сути, никто из работающих в ночную смену так и не адаптируется к ночному образу жизни».

Словом, работающие в ночную смену люди часто не спят в период своей биологической ночи — т.е. в то время, когда их собственная физиология отправляет их спать. Стоит задуматься о том, что это значит: необходимость заснуть — это биологический импульс, который мы не выбираем и не можем преодолеть. Можно попробовать пить литры кофе или энергетических напитков (а то и даже тошнотворного сочетания того и другого), искусственно создавать себе бодрый настрой или попросту собирать всю волю в кулак, и на время это даже может подействовать. Но в конце концов сон все равно победит.

И если наш организм каждую ночь вынужден сражаться с потребностью во сне, в конце концов он проиграет.

«Я работал в первую смену в течение 65 лет, — говорит седой мужчина по фамилии Синглтери. — А теперь мне надо все в своем организме перевернуть, чтобы настроить его на кладбищенскую смену, — и теперь я понимаю, почему ее называют кладбищенской. Когда все спят, я бодрствую. Привычки в питании — забудь о них. Я теперь не завтракаю: когда я прихожу домой, моей жены уже нет дома, она ушла на работу». Синглтери напоминает мне моего деда — не только по возрасту, но и по тому, как он посмеивается, словно над самим собой, почти после каждой фразы. Словно нас с Лоренсом и нет рядом, Синглтери вслух сетует на то, что не знает, где он найдет время, чтобы подстричь газон перед церковью, местное футбольное поле и лужайку в собственном саду.

«Вам придется вообще перестать спать», — шучу я. — «Придется что-нибудь придумать, — вздыхает он. — Не знаю, как я с этим справлюсь». А потом, уже тише: «Господь подскажет мне, как справиться. Он покажет мне, как».

Как и многие другие уборщики, работающие в ночную смену в этом известном университете на юго-востоке США, Синглтери — афроамериканец. А тот уборщик, который говорит, что привык, потому что до этого годами работал с пяти вечера до пяти утра на местной арахисовой фабрике? Афроамериканец. Женщина, которая рассказывает, что последние 18 лет спит не больше двух-трех часов в сутки? Афроамериканка. Мужчина, который говорит, что «некоторые просто не в состоянии работать в третью смену»? Афроамериканец. Когда я его спрашиваю, каково это, он задумывается. «Вы когда-нибудь работали в третью смену? Нет? Ну и что толку объяснять тогда?»

В этом заключается еще одна правда о ночной работе: определенные сегменты населения несут это бремя больше, чем другие. Например, почти 20% чернокожих в США работают ночами; кроме того, в ночную смену работает больше чернокожих, чем белых, латиноамериканцев или азиатов. Вдобавок к этому в районах проживания бедноты и не имеющего гражданских прав населения улицы часто ярко освещаются ночью для предотвращения преступлений, а представители бедноты и меньшинств непропорционально часто пополняют ряды работающих в ночную смену. Пока ученые доказывают связь между морем электрического света в ночное время и длинным списком заболеваний, работа в ночную смену становится еще одной проблемой здоровья общества, с которой определенным слоям населения предстоит столкнуться — и пострадать от нее — в большей степени, чем другим.

Заканчивая разговор с Лоренсом почти в полвторого ночи после того, как я проснулся в семь утра и работал по своему обычному графику, я устаю настолько, что уже не могу сконцентрироваться ни на своих вопросах, ни на ответах уборщиков. Еще я не могу сдерживаться и зеваю, при этом чуть не вывихнув челюсть, а на глазах у меня выступают слезы. Я вспоминаю свою знакомую медсестру, которая, возвращаясь после ночной смены домой, защемляет собранные в хвостик волосы дверью люка в крыше автомобиля, чтобы почувствовать рывок, если она заснет за рулем.

Не забывая об истощении, ожирении, диабете, риске сердечно-сосудистых заболеваний, остановки развития плода при беременности, выкидыша, злоупотреблении алкоголем и наркотиками и депрессии (и это лишь некоторые из возможных проблем, возникающих в результате работы по ночам), большинство из нас больше всего боятся рака, и именно рак может в конце концов заставить нас всерьез задуматься о проблеме света в ночное время.

Результаты все большего числа исследований, проведенных за последние несколько десятилетий, говорят об убедительности предположений о наличии связи между СНВ и раком, в первую очередь вызванным сбоем гормонального фона, то есть рака груди и простаты. Например, есть основания полагать, что СНВ нарушает, а точнее блокирует выработку в организме гормона мелатонина, который организм производит только в темноте, и именно мелатонин играет ключевую роль в предотвращении развития этих видов раковых опухолей. Блокировать выработку этого гормона не в состоянии свет ни от луны, ни от звезд, ни от свечей, ни от камина — он просто недостаточно ярок. Вызвать блокировку может только электрический свет.

Это означает, например, что если вы встанете посреди ночи и включите свет в уборной, мелатонин в вашем теле перестанет вырабатываться. Быть может, вы в этот момент думаете: «Сиденье унитаза», но шишковидное тело в вашем мозгу думает: «Дневной свет!». Ни один из ученых, с которыми я разговаривал, не готов признать, что СНВ вызывает рак, — для этого необходимы дополнительные исследования и данные, анализ и научный консенсус. Но само по себе направление исследований, похоже, уже определено четко.

Первая работа, посвященная возможной связи между СНВ и раком и опубликованная в 1987 г., принадлежит доктору Ричарду Стивенсу. Он рассказывает мне, что его осенило, когда он однажды проснулся посреди ночи у себя в квартире в Сиэтле. «Я вдруг понял, что почти могу читать газету при свете с улицы, проникающем в окно, — говорит он. — И просто по счастью я был знаком с человеком, проводившим исследование взаимосвязи света и выработки мелатонина, и еще одним, изучавшим гормоны и рак груди. Тут-то все и сложилось. Я подумал: «Черт возьми, а что еще символизирует эпоху индустриализации так же хорошо, как не яркий свет по ночам?» Этот разговор подтолкнул Стивенса к разработке теории развития рака груди в условиях СНВ, которую он описывает так: «повышение потребления электричества для освещения в ночное время приводит к нарушению циркадного цикла, что становится одной из причин возникновения рака груди в современном мире и повышения риска этого заболевания в развивающихся странах». Эта теория в свою очередь позволила ему сделать два ключевых предположения: большему риску должны подвергаться женщины, работающие в ночную смену, поскольку они работают при электрическом освещении, и, наоборот, слепые женщины должны подвергаться меньшему риску. Оба предположения с тех пор нашли подтверждение.

Сначала теория Стивенса воспринималась больше со скепсисом, чем с пониманием, — этот период он описал в статье «Электрический свет вызывает рак? Да вы шутите, мистер Стивенс» (Electric Light Causes Cancer? Surely You’re Joking, Mr. Stevens) — хорошо написанной хронологии «путешествия <…> от электрического света к раку молочной железы». Но в 2001 г. Стивенс с коллегами опубликовали две статьи, в которых доказывалось «существенное повышение риска развития рака груди у женщин, имевших опыт работы в ночную смену», и эти публикации Стивенс называет «поворотным моментом в теме связи СНВ и рака груди».

Затем были сделаны два важных открытия: первое доказывает существенное воздействие на рост опухоли присутствия мелатонина в крови, второе определяет точную длину световых волн, максимально подавляющих выработку мелатонина.

В первом случае Дэвид Бласк продемонстрировал, что кровь человека, забранная ночью, в темноте, останавливала рост раковых опухолей у крыс, тогда как кровь, забранная днем или ночью, но после воздействия на человека светом, совершенно не замедляла процесс деления раковых клеток. Исследование Бласка показало, что свет в ночное время подавляет выработку мелатонина. Последствия таковы: подвергаясь воздействию света по ночам, вы можете повысить скорость роста опухоли, если она у вас уже есть, или увеличить риск появления опухоли. «Этот эксперимент, — говорит Локли, — максимально приближен, насколько это позволяет этика, к непосредственному эксперименту, проверяющему, в какой степени СНВ влияет на рост злокачественной опухоли молочной железы у женщин».

Позднее, в 2006 г., в результате исследования, инициированного доктором Джорджем Брэйнардом из Медицинского колледжа им. Джефферсона, была определена длина волны света, наиболее сильно воздействующая на циркадные ритмы человека. Это исследование отталкивалось от поразительного открытия, сделанного в 1998 г., когда ученые обнаружили новую фоторецепторную клетку на задней стороне сетчатки глаза, — первого открытия такого масштаба за 120 лет. Поскольку мы изучаем человеческий глаз уже тысячи лет, мы полагали, что знаем о нем все, включая и механизмы регистрации света. По сути, мы думали, что существует лишь один путь воздействия света на организм — через палочки и колбочки в сетчатке, благодаря которым мы обладаем зрением. Но открытие Брэйнарда доказало существование совершенно иного метода регистрации света, отдельного от нашей зрительной системы. Эти новообнаруженные клетки, получившие название светочувствительных ганглионарных клеток сетчатки (pRBCs), не имеют ничего общего со зрением как таковым, а скорее выполняют функцию светового управления циркадными ритмами. Брэйнард обнаружил, что тогда как «любой вид света может подавлять выработку мелатонина <…>, свет, состоящий из длин волны голубой области видимого спектра, замедляет выделение мелатонина с особой эффективностью». Наибольшая восприимчивость человеческого глаза приходится на длину волны около 480 нм, а это длина волны прекрасного голубого неба ясным утром. С точки зрения эволюции, вряд ли можно назвать совпадением то, что система, сообщающая нашему организму, день сейчас или ночь, тонко настроена именно на эту длину волны.

Проблема в том, что повсюду в мире — в мониторах компьютеров и дисплеях мобильных телефонов, в интерьерном и уличном освещении — мы все больше и больше пользуемся голубым светом. Только в прошлом году было продано более 1,5 млрд новых компьютеров, телевизоров и мобильных телефонов, а лампы накаливания заменяются на энергоэффективные и зачастую более голубые лампочки. Слово «голубой» применительно к свету обозначает конкретный диапазон светового спектра, и мы способны видеть (или иногда не способны — как, например, рентгеновские или инфракрасные лучи) различные цвета света благодаря их различному спектральному составу. К сожалению, оказывается, что длина волны света, наиболее непосредственно препятствующая выработке мелатонина в нашем организме ночью, — как раз та самая, которую мы в буквальном смысле видим в современном мире все чаще и чаще.

Если эта взаимосвязь подтвердится, то последствия могут оказаться необъятными по своим масштабам. Представим, например, что мы докажем наличие связи между голубым свечением экрана компьютера или телевизора в ночное время и возникновением рака груди, причины которого по-прежнему ставят ученых в тупик. Только в США диагноз «рак молочной железы» ежегодно ставится примерно 200 тыс. женщин, и около 20 тыс. из них умирают. По словам Ричарда Стивенса, «возможно, речь идет о 20-30% всех случаев рака груди. Я не говорю, что это так, но это возможно». Джордж Брэйнард соглашается: «Даже если освещение становится причиной только 10% случаев рака груди, это знание может помочь тысячам и тысячам женщин».

В то время как эти новые открытия в области голубого света могут со временем подтолкнуть нас к изменению образа жизни, в конце концов, предостерегают исследователи, корень проблемы кроется не в виде света, а в том, что он горит. Локли говорит: «Сегодня люди переживают из-за вида света, а надо переживать из-за того, что они пользуются светом. Они не о том думают. Существуют голубые или белые светодиоды, да и освещение других типов тоже бывает. Но нужно сократить использование освещения вообще. Они волнуются, что если мы перейдем на светодиоды, то возникнет какая-нибудь проблема. А проблема уже возникла, потому что темноты нет».

Если сегодня именно те, кто работает в ночную смену, больше других страдают от сбоя циркадных ритмов, искусственное освещение в ночное время обладает потенциалом нанесения ущерба здоровью каждого, кто живет в промышленно развитом обществе. Например, Шернхаммер обнаружила, что пониженным уровнем мелатонина отличаются не только женщины, работающие по ночам, но и женщины вообще (и мужчины: в ходе других исследований была установлена связь между СНВ и повышением уровня заболеваемости раком простаты). Даже если мы не работаем в ночную смену, мы позднее ложимся спать и живем при искусственном освещении по ночам настолько часто, что наши организмы просто не справляются.

В первую очередь для тех из нас, кто не работает по ночам, самый важный вопрос заключается в том, насколько много — или мало — света нужно, чтобы сбить наши циркадные ритмы и блокировать выработку мелатонина? Ставим ли мы себя под угрозу даже дома, у себя в спальне? Если мы спим при искусственном освещении, проникающем через окно спальни с улицы или в щель под закрытой дверью, — подвергаем ли мы себя опасности в этом случае? Ответа на этот важный вопрос пока не найдено.

Когда я спрашиваю об этом Стивенса, он соглашается: «До 1980 г. считалось, что человек — другой, что человек не подвержен воздействию света ночью вне зависимости от того, насколько свет яркий, что ритм выработки мелатонина остается неизменным. Потом в 1980 г. в журнале Science была опубликована эпохальная статья, которая все изменила. Но в ней говорилось об очень ярком свете. Количество света, которое, согласно общему мнению научного сообщества, может подавлять выработку мелатонина в организме человека, постоянно понижается. Но мы не знаем, влияет ли (и как) постоянное воздействие очень тусклого света, скажем, проникающего с улицы, или чего-нибудь в этом роде».

Мы совершенно не понимаем всех последствий жизни в условиях льющегося отовсюду по ночам света для нашего здоровья — потока света, к которому большинство так привыкло, что даже не задается вопросами. Но если бы мы могли с уверенностью сказать, что электрическое освещение в ночное время вызывает рак, или по крайней мере вредит здоровью, то ситуация в корне меняется. Я спросил Локли из Гарвардского университета, не считает ли он, что на основании того, что нам известно уже сегодня, справедливо было бы полагать, что такая связь существует.

«Я думаю, это было бы справедливо. Я ученый и могу лишь говорить о результатах экспериментов, а такие эксперименты еще не проведены. И поэтому я пользуюсь словами “возможно” и “вероятно”. Но исследования в области посменной работы максимально приблизили нас к тому, чтобы уверенно говорить о доказательствах даже без проведения специальных экспериментов. Определение ВОЗ света в ночное время как вероятного канцерогена — это максимум, который можно обеспечить, не имея безоговорочных доказательств».

Конечно, нам известны некоторые причины развития раковых заболеваний. Мы не сомневаемся в том, что асбест вызывает мезотелиому, и именно поэтому ВОЗ называет асбест фактором риска номер один. Фактор риска второго порядка, а именно так классифицирует ВОЗ работу в ночную смену, настолько же опасен, насколько и вдыхание выхлопных газов от дизельного топлива или воздействие ультрафиолета.

От причисления посменной работы к перечню факторов риска первого уровня исследователей останавливает только то, что не существует эксперимента, окончательно доказывающего эту причинно-следственную связь. Однако мы достаточно верим в существование связи между ультрафиолетовым излучением и раком кожи, чтобы поддерживать всемирную индустрию солнцезащитных средств общей стоимостью около $650 млн долларов в год, хотя, по словам Локли, «никто (я надеюсь!) не проводил такого эксперимента — целенаправленного облучения человека ультрафиолетом и наблюдения за тем, как у него развивается рак. И все же, – говорит он, – даже если мы не можем прямо сейчас доказать вам, что свет, проникающий в спальню через окно, наносит вам вред, в этом и нужды нет. Зачем рисковать?»

Для доктора Рубина Наймана эпидемия нарушений сна — возможность пересмотреть наше отношение к ночи и темноте. Мы встречаемся в ресторане в Тусоне, Аризона, где Найман живет в доме, окруженном гигантскими кактусами сагуаро, распространенными в окружающей Сонорской пустыне. Я сразу узнаю его по виденной ранее фотографии: седая шевелюра и седая же бородка клинышком. Доктор сидит на диване с высоченной спинкой рядом с грубо отесанным деревянным столом, на котором — две тарелки с супом мисо и две миски тушеных овощей.

«Вот что интересно: люди думают, что темнота — это отсутствие света, а я думаю, что свет — это отсутствие темноты, — говорит он. — Можно и так, и так повернуть».

Найман считает, что «привычное использование избыточного СНВ — самый важный из неизученных факторов в современной эпидемии нарушений сна», приведший к тому, «что сегодня мы страдаем от серьезных осложнений, связанных с нашей психологической и духовной слепотой по отношению к ночи — неспособностью понять ее значение для нашей жизни, здоровья и духовности». В своей работе «Ночь исцеляющая: изучение сущности сна, сновидения и пробуждения» (Healing Night: the Science and Spirit of Sleeping, Dreaming, and Awakening) Найман описывает свою работу как попытку восстановить в людях «представление о святости ночи» и повысить наше «понимание ночи».

Понимание ночи? Это мысль, с которой я постоянно встречался: просто мы не так уж много думаем о ночи. Например, Дэвид Кроуфорд, основатель Международной ассоциации «Темное небо», объяснил мне, что не только хотел рассказать «всем в мире» о проблеме светового загрязнения, но и «напомнить людям, что существует ночь, что ночь по-настоящему прекрасна и нужна каждому». Этот первый шаг — попытка заставить людей осознанно относиться к этому времени и месту, где мы проводим половину жизни, — привел Рубина Наймана к карьере, в течение которой он работал со снами о смерти и умирании онкологических больных и помогал солдатам, страдающими кошмарными сновидениями после возвращения с войны в Афганистане и Ираке. Он раздосадован, по его словам, традиционной медициной сна, четко ограничивающей ночь, сон и сновидения как исключительно объективные и научные феномены и лишающей этот опыт всего личного и субъективного, не говоря уже о святом или духовном.

«На философском уровне нарушения сна имеют смысл, — говорит он. — Мы так предвзято относимся к ночи. Мы вытесняем ее и отталкиваем от себя. Частично это связано с отрицанием того, что в ночи есть что-то стоящее. Например, множество ученых пытаются выяснить, почему мы спим, только чтобы покончить со сном. Это просто ужасно. Они считают, мы просто должны научиться “перезаряжать аккумуляторы”».

Мне это напоминает персонажа из сериала «Звездный путь» — Седьмую-из-девяти, наполовину борга, наполовину человека, и одно из изображений того, как, по нашим представлениям, будет выглядеть сон в будущем: она не спала, она направлялась в Грузовой отсек № 2 и стояла в энергетическом блоке, где зеленый поток электроэнергии втекал ей в шею. «Она перезаряжала аккумулятор, — смеется Найман. — В этом не было ничего личного. Это очень механистичное, бездушное виденье человеческого существа. Оно порождается представлением о том, что в ночи и в темноте нет ничего, что стоило бы видеть».

Истина, объясняет он, в том, что существует материал сновидений, что существует такой уровень сна, который мы не понимаем. «Если вы рассматриваете возможность, что в этом что-то есть, то ведь и правда интересно поддаться искушению и спать. Но большинство людей, погружаясь в пучину сна, не метят туда, в глубину, а настраивают себя на утреннее пробуждение, на выход на берег бодрствования. Они на самом деле вовсе не собираются спать. Словно им предлагают увлекательное ночное приключение, а они уже думают о том, где окажутся наутро».

Найман рассказывает, что когда он говорит об этом с разными людьми, они начинают думать, что, возможно, сон — это не только восемь часов отключенного состояния и что они могут иметь взаимоотношения с ночью, «со всеми демонами и ангелами, со всеми свойствами, что таятся в ней».

Такое может произойти только тогда, когда человек хочет, чтобы его коснулась природа, объясняет Найман и вспоминает ту часть книги «Уолден, или Жизнь в лесу», где Торо описывает рыбалку при свете луны. «Там есть прекрасная сцена, когда он сидит на берегу пруда и в воде отражаются звезды. И он не понимает, где верх, а где низ, где низ, а где верх…»

Я знаю эту сцену. Торо уносится в философские грезы, и вдруг рыба клюет. Он пишет: «Это очень странное чувство – особенно темной ночью, когда уносишься мыслями в беспредельный космос, – ощутить вдруг этот слабый рывок, прерывающий твои грезы и снова соединяющий тебя с Природой. Казалось, я мог бы забросить удилище не только вниз, но и вверх, в воздух, почти такой же темный. И я как бы ловил двух рыб на один крючок». (Пер. Зинаиды Александровой.)

«Очень красивый пассаж, — говорит Найман. — Но это еще и сдвиг в сознании. Можно получить что-то у природы, а можно у самого себя, изнутри, когда ты готов признать, что там что-то есть».

Я восхищаюсь тем, как Найман настаивает на том, что ночи присущи свои собственные качества, что она отличается от дня, и что ночь — это не просто день без света.

Он кивает. «Существует представление о том, что все живое находится в постоянном движении, а это неверно. Я каждый день хожу вверх и вниз по холму рядом со своим домом, и кактусы сагуаро всегда стоят совершенно неподвижно. Но когда ты видишь одно и то же место вновь и вновь, весной и летом, осенним утром и зимним вечером, ты начинаешь видеть движение в неподвижности, своего рода оживление, поскольку ты видишь неподвижность в танце со светом и облаками. Она жива, она движется по-другому. Дело, думаю, в умении видеть жизнь в самой ночи. Чтобы научиться, нужно встречать ночь на ее условиях и нужно вести себя очень тихо, чтобы услышать ее, почувствовать ее, ощутить, что она живая».

Первод: Дарья Духавина и Сергей Афонин

comments powered by Disqus