The Prime Russian Magazine

Девяностые годы в России, лихие ли они или годы надежды, кто как предпочитает, прошли под знаком одного вопросительного высказывания: «Если ты такой умный, почему ты такой бедный?» Сначала вопрос казался риторическим. Если ты бедный, значит умным быть не можешь. Но со временем начал проглядывать двоякий, а то и троякий смысл вопросительного высказывания: что если богатым быть вовсе не так умно, да и опасно, и более того – что если, чтобы быть богатым, нужно быть… глупым, как учит древняя мудрость?

Глупость имеет свою солидную историю, восходя ко временам доисторическим. Глупость – ровесница человечества, и, пожалуй, она старше мудрости. Сразу условимся: глупость – это не кретинизм, не дебильность, не душевная болезнь. В душевнобольные зачислялись, напротив, слишком умные: маркиз де Сад, П. Я. Чаадаев, Фридрих Ницше. Глупость же – нерушимое душевное здоровье. Глупость – это не просто норма, это сама нормальность. Правда, полноценная, здоровая глупость не отделена непроницаемой стеной от клиники. «Медицинская дура», – говорила блестящая арабистка, с которой мне довелось работать над переводом гениального поэта аль-Маарри. Но дура не обязательно глупа. Характерно, что слово «глупец» в русском языке вообще не имеет женского рода.

Надо признаться: глупость вызывает к себе всеобщую симпатию. Главный эксперт по глупости в русской литературе, Достоевский, желая «изобразить положительно прекрасного человека» («положительного героя», как сказал бы представитель социалистического реализма), прямо называет свой роман «Идиот». Именно так именуют этого положительно прекрасного человека окружающие. Подобное название, подсказанное научной психиатрией XIX в., откровеннее и резче, чем «Похождения Симплиция Симплициссимуса» (простака из простаков), как назвал свой роман в XVII в. немецкий писатель Гриммельсгаузен. Но уже в XV в. за французским крестьянином закрепляется прозвище Жак-простак, и такие простаки поднимут против своих господ восстание, которое будет названо Жакерией, да и якобинцы со своим террором происходят не от того же ли Жака-простака? Цареубийцу Андрея Желябова В. В. Розанов назовет просто дураком. А в романе Достоевского «Бесы» писатель Кармазинов, чьим прототипом стал И. С. Тургенев, так высказывается о предполагаемом революционере: «Гениального человека я люблю несколько глупым. Уж не гений ли он какой у них в самом деле, черт его, впрочем, дери». В романе В. В. Набокова «Бледное пламя» функционер, посланный убить бывшего короля, убивает поэта, прогуливающегося с бывшим королем в студенческом городке западного государства, где свергнутый король преподает английскую литературу; функционер по фамилии Градус убивает поэта по ошибке, то есть по глупости.

Розанов сближает гениальность с недостатком ума, избегая слова «глупость» лишь из пиетета перед гением: «Толстой был гениален, но не умен. А при всякой гениальности ум все-таки не мешает… Ум, положим, – мещанишко, а без “третьего элемента” все-таки не проживешь». «Третий элемент» – очевидно, третье сословие, вайшьи в индийской иерархии варн. Ум-мещанишко сыграл важнейшую роль в советском шестидесятничестве XX в., чей храм – кухня отдельной квартиры, которую тоже нужно было сперва заиметь, а тут без ума-мещанишки не обойтись. Трудно себе представить культуру, более буржуазную, чем советская культура второй половины XX в. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть любимый до сих пор фильм «Ирония судьбы, или С легким паром». Кухонное благополучие завершилось лихими девяностыми. Вот до чего доводит ум-мещанишко.

Да и гениальности ум все-таки мешает, причем по свидетельству гения. А. С. Пушкин писал князю П. А. Вяземскому в 1826 г.: «Твои стихи к Мнимой Красавице (ах, извини: Счастливице) слишком умны; а поэзия, прости Господи, должна быть глуповата». Пушкину вторит высоко ценимый им Е. А. Баратынский:

Глупцы не чужды вдохновенья;
Как светлым детям Аонид,
И им оно благоволит:
Слетая с неба, все растенья
Равно весна животворит.
Что ж это сходство знаменует?
Что им глупец приобретет?
Его капустою раздует,
А лавром он не расцветет.

Ну и что ж, что не расцветет, зато из лавра щи не сваришь; щи сваришь как раз из капусты, хотя и с добавлением лаврового листа.
А что поэзия должна быть глуповата, подтверждается источниками – весьма солидными и основательными. Фридрих Шиллер написал проницательное исследование о наивной и сентиментальной поэзии, причисляя себя к поэзии сентиментальной, но отдавая предпочтение как раз поэзии наивной; наивное же занимает промежуточное положение между умом и глупостью, но ближе, согласитесь, к глупости. И сам Сократ свидетельствует: «…поэт – это существо легкое, крылатое и священное; он может творить не ранее, чем сделается вдохновенным и исступленным и не будет в нем более рассудка; а пока у человека есть это достояние, никто не способен творить и вещать» (Платон. Избранные диалоги. М., 1965. С. 262). По Сократу, рассудок (ум-мещанишко) прямо-таки исключает поэтическое творчество, как тогда поэзии не быть глуповатой…

И для спасения души ум скорее помеха, чем подмога. «Ум ищет Божества, а сердце не находит», – говорит Пушкин. «Ибо написано: “погублю мудрость мудрецов и разум разумных отвергну”», – возвещает апостол Павел (1 Кор. 1:19). «Святая простота», – сказал будто бы Ян Гус, когда благочестивая старушка принесла сухое полено для костра, на котором Гуса должны были сжечь.

Почитание дурачков, блаженных, юродивых уходит корнями в глубокую, первобытную древность. Дурак – центральный персонаж волшебной сказки, а в наследии человечества нет ничего древнее. Так, в сказке братьев Гримм дурак никак не может испугаться: «Ach, wenn’s mir nur gruselte» («чтоб жуть меня пробрала»), возможно, намек на какое-то древнее заклинание. На страхе основывался первобытный обряд инициации, посвящения во взрослые. Со своей бесстрашной инфантильностью дурак берет верх над привидениями и злыми духами, женится на принцессе, но молодой король продолжает ощущать дурацкую ущербность своего бесстрашия, пока жена не опрокинула на него сонного сосуд с живыми рыбами, и только тогда он испытал настоящую жуть. И русский дурак Емеля интимно связан с живой рыбой, а именно с щукой, и получает все, что хочет, «по щучьему веленью, по моему хотенью». Эта магическая формула по-своему очень точна. В доисторические, чуть ли не в дочеловеческие времена намечается трагический разлад между природой и культурой или цивилизацией (разница между ними будет осознаваться гораздо позже). В этом разладе глупость представляет непреодолимую природу до того, как появится слово «природа» и поэт напомнит: «Не то, что мните вы, природа…» Дурак и принадлежит тому, что «не то, что мните вы…» Вот где совпадает щучье веленье и мое хотенье. Этому совпадению не может противиться цивилизация. Отсюда же фонвизинское: «Не хочу учиться, хочу жениться» Митрофанушки Простакова, и в этом его пожелании, может быть, последняя надежда человеческого рода.

Вольфрам фон Эшенбах в своем романе «Парсифаль» называет Парсифаля «чистым дураком» (der reine Tor). Хотя Парсифаль и королевского рода, он родной брат русского Ивана-дурака. Парсифаль родился после того, как его отец Гамурет героически погиб на Востоке. Королева Херцелейда (ее имя переводится как «сердечная скорбь») растит сына в лесу и скрывает от него даже его имя, чтобы он не был убит, как отец. Но юнец однажды встречает в лесу рыцарей, принимает их за ангелов, хочет стать таким, как они, и отправляется для этого ко двору короля Артура. Мать напутствует его в дорогу и с горя умирает. Парсифаль случайно узнает свое имя от Сигуны, героини другого романа «Титурель». Она оплакивает своего возлюбленного Шионатуландера, который пал, отстаивая родовые владения Парсифаля. Парсифаль попадает в замок, где видит много диковинного. Он видит, как страдает властелин замка. В зал вносят кровоточащее копье:

И кровь, струясь по острию,
Текла по древку на рукав,
Который был уже кровав,
И каждый в зале так рыдал,
Что содрогался этот зал,
Как будто достигали сводов
Рыданья тридцати народов.

Но, видя все это, «чистый дурак» тупо молчит и ни о чем не спрашивает. В пиршественный зал вносят нечто совсем уж чудесное:

Та вещь Грааль, в ней луч и знак,
Всех земных средоточие благ.

А Парсифаль все равно молчит, неукоснительно следуя напутствию своей матери и наставника:

Когда другой вас вопрошает,
Словами он вас искушает,
А вы предпочитайте впредь
Побольше слушать и смотреть;
Исследуя житье-бытье,
Вы полагайтесь на чутье.
(Перевод мой. – В. М.)

На что еще полагаться дураку, если не на чутье: «Не то, что мните вы, природа». Когда Парсифаль покидает замок, привратник кричит ему вслед: «Ты гусь!» Не потому ли гоголевский Иван Иванович так оскорбился, когда Иван Никифорович обозвал его гусаком? И кто бы мог подумать, что Грааль, «всех земных средоточие благ», достанется именно этому гусю, чистому дураку Парсифалю! Поистине «утаил от премудрых и разумных…» (Матф. 11:25).

Зигмунд Фрейд, безусловно, один из премудрых и разумных, написал внушительное исследование «Достоевский и отцеубийство». Павел Федорович Смердяков, сын юродивой Елизаветы Смердящей, – по смыслу романа тоже один из братьев Карамазовых, и в уме ему никак не откажешь. Он убивает своего вероятнейшего отца Федора Павловича, да так, что никакое следствие не может раскрыть его преступления. При этом Смердяков уверен, что действует по наущению своего единокровного брата Ивана Федоровича, тончайшего интеллектуала, рассуждающего о слезинке замученного ребенка: «С умным человеком и поговорить любопытно». Но и сам Смердяков рассуждает о судьбах России с позиций умственности: «В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского Первого <…>, отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с» (Правда, Наполеон Первый был не отцом, а дядей тогдашнего французского императора, но у кого что болит, тот о том и говорит). Сам же взгляд умного Смердякова на русскую историю имел определенное распространение и дает себя знать до сих пор. Его убеждение аукнулось не где-нибудь, а в «Архипелаге ГУЛАГ»: «Мы настолько привыкли гордиться нашей победой над Наполеоном, что упускаем: именно благодаря ей освобождение крестьян не произошло на полстолетия раньше» (Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. М., 1989. Т. 1. С. 267). В своих рассуждениях Смердяков доходит до самого настоящего пацифизма: «Я не только не желаю быть военным гусариком, Марья Кондратьевна, но желаю, напротив, уничтожения всех солдат».

Интересно, что Смердякова опроверг «самый благородный иностранец», боевой немецкий офицер Эрнст Юнгер, которого сам Гитлер запретил арестовывать за участие в заговоре генералов, так как был награжден за воинскую доблесть редчайшим орденом Pour le mérite: «Если бы Троцкий был чистым теоретиком, можно было бы принять за полноценное оправдание высказывание: “Против глупости тщетно борются сами боги” – невидимый эпиграф к его воспоминаниям. Но поскольку он практик в высшей степени, такого оправдания недостаточно, так как человеческая глупость – явный фактор, важная реальная величина, которую прежде всего должен принимать во внимание каждый деятель, каждый политик.

Но что если люди вокруг Сталина не так глупы, как полагает Троцкий? Не в том ли их превосходство, что они не так умны, как он?» (Перевод мой. – В. М.).

Статья Эрнста Юнгера была опубликована в 1930 г. Нечего и говорить, что вопрос о Сталине и людях вокруг него только обострился с тех пор. В последнее время упорно повторяют: о мертвых либо хорошо, либо ничего. Но именно те, кто на этом настаивает, все время говорят о Сталине – и только плохое. А вот в связи со смертью Б. А. Березовского те же самые говоруны стараются говорить о нем хорошее, хотя это как раз тот случай, когда лучше бы не говорить ничего, ибо кто такой Березовский? На этот вопрос я до сих пор не слышал вразумительного ответа. Пожалуй, возможен один ответ. Березовский – тот, кто не сумел распорядиться большими деньгами, которые ему не принадлежат. Когда Березовский изображал политика-аналитика, мне всегда хотелось спросить: «Если ты такой умный, почему ты такой богатый?» Разве это не глупость – полагать, будто тебе вдруг стало принадлежать то, что никогда тебе не принадлежало, не унаследовано и не заработано тобой, а если приобретено, то деньги хорошо если неизвестно откуда (чаще всего слишком хорошо известно), и все это аннулируется… смертью.

Любопытно отметить, что известной степени богатства достигали общества, где богатство презиралось. Так, в Индии богатыми были вайшьи, а не кшатрии (отважные) и тем более не брахманы (мудрые). Во все времена мудрость призывала отказываться от богатства, так как в последний путь его с собой не возьмешь. А наше время грозит свести к нулю любые богатства, что подтверждает происходящее в банках Кипра. Складывается впечатление, что Березовский лишь в последнюю минуту осознал, как улетучились его мнимые миллиарды, и остается только повторить: худо нажитое впрок не пойдет. Леонид Мартынов уже в 1949 г. писал:

От города не отгороженное
Пространство есть; я вижу: там
Богатый нищий жрет мороженое
За килограммом килограмм.
На нем бостон, перчатки кожаные
И замшевые сапоги.
Богатый нищий жрет мороженое…
Пусть жрет, пусть лопнет! Мы враги.

Даже если теперь он жрет не мороженое, а черную икру или лобстеров, он остается богатым нищим, и это вряд ли умно: воображать, что тебе принадлежит то, что тебе не принадлежит. Даже если Березовский припрятал кое-что, это умно лишь потому, что глупо (диалектическое единство противоположностей). Ум оборачивается глупостью, а глупость – умом, как это блистательно показано в «Похвале глупости» Эразма Роттердамского. Но наше время выявляет еще одну сторону этого симбиоза. Оглупляя других, глупеешь сам. Идеологи и деятели СМИ или не замечают этого, или замечают слишком поздно.

Есть одна область, где ум царит почти безоговорочно. Эта область – самоубийство, настолько распространенное в наше время, что его маскируют иностранным словцом «суицид». Самоубийством кончает и умник Смердяков, хотя ему вроде бы ничего не грозит. Карл Густав Юнг полагал, что самоубийство – прежде всего заранее обдуманный, совершенно рационалистический акт. Самоубийства по глупости крайне редки, едва ли возможны. Глупость всегда на стороне жизни, что давало философам повод утверждать, что жизнь – это глупость. К такому утверждению близок Шопенгауэр, ссылающийся на Упанишады и на Будду. От самоубийства удерживает подсознание, бессознательное, придурковатый шепоток самой жизни, «не то, что мните вы, природа».

Здесь мы вступаем в пикантную, интимную сферу. Монах Эразм напомнил: чтобы зачать человека, нужно отбросить умствования, позволить себе нелепейшую непристойность, а непристойность не терпит ничего, кроме самой себя. Во всяком случае, уму здесь делать нечего. Говорят же, что Кант был слишком умен для плотской любви и потому пренебрегал ею. Во все времена ум-мещанишко пытался взнуздать щучье веленье, потворствующее дураку. Фрейд со своим психоанализом «отменно тонко и умно» пытался доказать, что вся жизнь состоит из борьбы подавленных первобытных желаний и запретов, налагаемых на них цивилизацией. Фрейд предоставил слово непристойным желаниям, в которых человек не признается самому себе. Но произошло непредвиденное. Когда желания заговорили вслух, они перестали быть желаниями. Запреты способствовали желаниям, вседозволенность уничтожила их. Для постиндустриального общества неразрешимой задачей стало зачатие человека. Экстракорпоральные приемы не радуют. Отсюда эпидемия усыновлений. Но и усыновления разочаровывают. И вот возникает и крепнет движение чайлдфри, свобода от детей как принципиальная позиция. Движение это умственное, головное, в нем нет ничего от неистового, но и задушевного дурачества вакханалий. Ему нечего возразить, и потому оно безнадежно. Но и чайлдфри – еще не последнее слово рационалистического ума. Усиливается движение за освобождение Земли от человечества, Voluntary Human Extinction Movement (VHEMT; движение за добровольное угасание человечества). Человек объявляется изначально чуждым Земле, экзотическим захватчиком. Но в этой интеллектуальнейшей конструкции – признание его самоубийственной капитуляции. В человеке есть что-то, кроме ума, и этим жив человек.

Пусть это глупость, но она спасает. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное (Матф. 5:3).

comments powered by Disqus