The Prime Russian Magazine

Гераклит Эфесский учил о Логосе как основе Бытия и о Полемосе (войне) как движущем его, бытия, начале. Среди людей то и дело встречаются такие, кто состоит в особой сокровенной связи с этой «основой бытия» и потому вовлечен в борьбу-войну за Логос – в Полемос. Обычно самыми рисковыми и воинствующими борцами-полемистами были те, кого общественность называет «еретиками».

Против еретиков как людей, наделенных полемическим религиозным темпераментом, общество всегда вело свою «священную войну». Это понятно. Было за что их гнобить: с такими не обустроишься поудобней посреди ритуальных услуг, они вечно раззадоривают зуд интриги человека с Небом. Они вызывают головокружение.

Функция логоса – тормошить и будоражить дух: это всегда риск, дерзновение, вызов, азарт. Искание, животворящий удар, подстрекательство и разряд молнии: духу вольно веять везде – и где нельзя, и где ему заблагорассудится.

Когда-то проводником этой функции были еретики. Один итальянский богослов разразился неожиданно смелым для клирика замечанием, что ереси были по-своему необходимы и полезны «для более скорой дороги богопознания». Знавший не понаслышке, что такое работать на опережение, Альберт Эйнштейн будто в ответ лукавому богослову говорит ту принципиальную вещь, что вообще-то «именно среди еретиков всех времен мы встречаем людей, преисполненных высшим видом религиозного чувства».

В наши дни место прежних еретиков заняла другая категория лиц. Это те, кого обычно называют художниками, причем в самом широком понимании этого термина.

Тут понадобится одно объяснение.

Искусство есть сфера бытия, наиболее чуткая к порче языка и работающая с «Логосом» один на один, – посредством искусства он оживает и омолаживается. В этой сфере происходит чистка Языка от налета и распушение его чувствилищ.

Большинство людей пользуется словом для передачи информации или эмоций, при этом с радостью обходясь сплошь одними шаблонами. «Тянем, тянем слово залежалое», – досадовал Давид Самойлов. Язык бытовой коммуникации описателен, несамокритичен, неряшлив и тяготеет к самоцитированию, плеоназмам, тавтологии и инерции. Это «трижды вареная капуста», как язвили греки. В своей сердцевине это мертвый язык.

Говорящие на мертвом языке люди, которые недаром легко обходятся без искусства и поэзии, плавают в жиже убогого запаса давно прогоркших слов. 

 
Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангельи от Иоанна
Сказано что слово это Бог.
 
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества,
И как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.

 
«Дурно пахнут мертвые слова»… Бытовой язык аморален, поскольку аморфен – это язык приблизительных слов. «А приблизительных мы больше не хотим», – упорствует поэт. Сократ перед самой смертью сказал нам напоследок одну серьёзную вещь: неточность языка, друзья, очень дурно сказывается на душе.

Подавляющее большинство людей словом пользуются, поэты им живут. Вот почему представители неосторожного племени людей, несущих слово, ради него готовы лезть на рожон, «ради звуков жизни не щадить». Свят и справедлив гнев поэтов на «гонителей» слова. Он – часть их миссии. От их святой ярости пострадало немало профанаторов: слишком враждебны друг другу люди из мира Логоса и люди из мира логотипов. Христос в свое время точно так же реагировал на торгующих в храме и грозил преступникам против Логоса, словоблудам-пустомелям и суесловам, негодуя: «За это ответите».

    И точно так же, как торгующие отыгрались на Христе, присовокупив свои голоса к крикам «Распни, распни его!», поэтам мстят все те, чей единственный талант –  в лучшем случае талант коммерческий. Эти люди с радостью покупают и читают книжки о жизни художников, где собран весь компромат, где рассказывается, что, дескать, все эти хваленые господа были такие же, как мы, – развратные, малодушные, трусливые, тщеславные, допускали непростительные ошибки, были сребролюбивы, тоже имели живот. Наш век падок на подобную литературу в жанре доноса: уже имеются образцовые диффамации Ахматовой, Пушкина, Маяковского, Бродского; кто на очереди?
Подобно тому как святые – «соль земли», художники – надежда Логоса. Через искусство происходят первичные сдвиги в коре планеты Язык. Через искусство Он борется с соблазнами: размягчения, закоснения, опрощения, лености.

Те, в ком живо чувство языка, сообщают ему простор. Собственно, язык дышит через искусство и через него вырывается на свободу.
История выхода Бога на свободу, история Его отдушин – это то, что мы называем историей искусств. Поскольку Бог является главным действующим лицом истории, то нет другой истории, кроме истории искусств. И кто он, народ избранный этой священной истории? Художники.

Оскар Уайльд, убежденный исповедник этой религии Логоса, раскрывающейся в истории искусств, так определяет свое место верующего относительно конфессионального (и конвенционального) Бога:

 
                        ….и, поверив чуду
искусства и культуры, я не буду
Ни с Богом, ни среди Его врагов.
 
      … wherefore in dreams of Art
And loftiest culture I would stand apart,
Neither for God, nor for his enemies.

 
Уайльд будто призывает на помощь Данте, который предусмотрительно поместил в некое «среднее пространство» преддверия Ада «особые души» – не то чтобы христианские, но и не вполне языческие, «ни восставшие на Бога, ни верные Ему, но те, что сами по себе – сhe non furon ribelli, nè fur fedeli a Dio, ma per sé foro».

В нашем понимании эти души вполне угодны Богу как «горящие пламенем творчества». И место им среди «друзей Бога», во что нерадикальному Уайльду, видимо, не до конца верилось. Или перед нами типично английский understatement?

Тот же Уайльд очень точно провел демаркационную линию боевых действий. Когда Англия в 1890 году решила готовиться к войне с Францией, общее воодушевление нарушил он один, запротестовав: «С какой стати против Франции? Ее проза абсолютно безупречна». В остроте Уайльда сработала серьезная исходная логика человека культуры, представителя народа избранного. Войну, согласно этой логике, надо объявлять тем, кто коверкает и насилует Слово. Причем войну беспощадную. И это единственная война, которую стоит вести, переведя военные действия навсегда на это бранное поле, и сражаться за Логос.

«Все другие различия и противоположности бледнеют перед разделением ныне людей на друзей и врагов слова», – убеждал Мандельштам в 1921 году, и его правота остается в силе. На свете существует только два народа: небольшое братство Давидово, диаспора художников – и они, филистимляне-филистеры, бесчисленные полчища под водительством Голиафа.

Маленький субтильный арфист Давид побеждает гиганта Голиафа не физической силой, а силой разума, сноровкой, хитростью, духом Святым – так справлялись веками многие из Народа против этой силищи (неповоротливого государства и засилья филистеров). Хотя неоднократно приходилось прибегать и к отчаянной тактике другого кудрявого героя – Самсона-исполина, полоненного и ослепленного филистимлянами. Пусть заплатив за это своей жизнью, он все-таки разрушил вражье их капище, собранье нечестивых, и сокрушил кумиров во благо освобождения народа своего и утверждения святого имени Господня. Старинный английский поэт с трудом скрывает восхищение:

 
…Когда ж Самсон
Почувствовал колонны под рукою,
Он голову склонил как для молитвы
И на минуту в думы погрузился,
А после крикнул с поднятым челом:
«Владельцы филистимские, покорно,
На диво и на развлеченье вам,
Я здесь исполнил все, что мне велели.
Теперь свою вам силу покажу
Я на примере более наглядном,
И кто его увидит – содрогнется».
Тут он напряг все мышцы, и пригнулся,
И с яростью бунтующих стихий,
Когда они приводят в трепет горы,
Опорные колонны стал качать,
Пока они не рухнули и кровля
С громовым треском вниз не полетела,
Обломками своими раздавив
И навсегда похоронив под ними
Вельмож, жрецов, воителей и женщин,
Красу и гордость знати филистимской.
 
Какой ужасный шум, всеправый боже!

 
Существуют только две касты, как хорошо донес до нашего разумения Хлебников: художники и они. «Сословия мы признаем только два: сословие «мы» и наши проклятые враги». Мир раздвоен между двумя языками – языком духа и языком косности, примитива и скверны. Идет перманентная война между двумя языками, как некогда между кастой аристократии и народом. Эта война разворачивается не между государствами, а в смысловом пространстве ценностней. Духовная брань!

Народы, в лице «государств», воюют друг с другом, но новые духоборцы должны бы стоять выше этого – хотя бы потому, что государство воюет и против них.

Будучи ведóма внутри каждой страны, эта война впервые в истории войн оставляет за тобой свободный выбор, чьей стороне присягать, не в силу подданства той или иной державе. Содружество людей искусства есть залог выживания европейской цивилизации, которая одним этим народом избранным и держится. И другой цивилизации уже не бывать.

По всей видимости, побеждает примитив. Если они победят, земля окончательно станет просто «самой презренной из планет», как опасался Николай Кузанский. За врагом перевес в численности и боевой технике; силы его бесконечно превосходящи, он напирает свиньей. Но это еще не значит, что решающая победа за ним. Схватка отчаянна, но победа предрешена. Враг проиграет и будет посрамлен. Как осрамлялся он в истории всех цивилизаций. Где ты, нахрапистый? Он бесславно попран и сгинул, жирея и торжествуя при жизни, после – лопаясь в ничто.
 
Солнце духа, ах, беззакатно,
Не земле его побороть.

comments powered by Disqus