The Prime Russian Magazine

В Берлине грандиозные архитектурные проекты закончились строительством бункеров к вящему торжеству культурного детерминизма. Видимо, есть нечто линеарное в идее пруссачества, недаром Гегель выбрал для чтения курса «Философии истории» Берлин, здесь и преподнес маршевую концепцию развития человечества. С тех пор интеллектуальная муштра на плацу истории стала нормой, нерадивых солдат наказывали. А мировой дух маршировал по прямой – и те, кто остался умирать в Берлине, умирали среди горящих проектов, бункеры сотрясались от разрывов, и люди плакали, прижавшись друг к другу, их квадратно-гнездовой мир ходил ходуном. Пусть уцелевшие в берлинском пожаре немцы ответят, что это было: дух истории, познающий сам себя, или повседневное состояние, переходящее в бытие сущностное? Гегель или Хайдеггер – кто был творцом пламени?

В Лондоне, где я доживаю свой длинный век, архитектура не впечатляет: величия нет, да и прошлого, как ни странно, не чувствуется – маленькие домики не напоминают о войне. Когда британцы произносят слово «традиция», они будто бы намекают на чаепития, а не на расстрелы индусов. Над красной черепицей щебечут птицы, можно даже вообразить, что это мирная страна.

– Вам предоставили хорошие условия, – сообщил завистливый публицист Ройтман, разглядывая комнату. Мне показалось, что вопрос жилплощади этого человека волновал. – Здесь сколько квадратов?

Сегодня у меня только два визитера: историк Халфин и публицист Ройтман. Их соратники уехали из Лондона – трудятся на московских баррикадах, варятся в гуще событий, булькают, пенятся. Этих двоих оставили в Лондоне – видимо, требуется собрать средства для борьбы. Насколько я понял, вчера состоялся важный концерт, и оппозиционеры получили много денег. Однако говорили они о московских волнениях.

– Если бы я был моложе! – сокрушался историк Халфин. – Впрочем, я не отходил от письменного стола. Моя баррикада была за клавиатурой компьютера! Поддержал восстание!
– Восстание? – Признаюсь, я изумился.

Халфин скривил морщинистое лицо, всплеснул вялыми руками:

– Назовем это шагом в сторону прогресса. Мирные прогрессивные перемены…

– Сколько здесь квадратов? – продолжил Ройтман разыскания. Публицист был нездоров, отирал пот, сморкался.

– Простите? – я подумал о кубах на погонах. Воинского звания у меня не было.

– Квадратных метров в вашей комнате сколько? То есть футов?

– Я не измерял…

– Прикинем, сейчас прикинем… – Ройтман засуетился, измеряя шагами жилплощадь. Губы литератора шевелились: он считал метры.

– Думаю, здесь метров двадцать, – прикинул Халфин, на миг отвлекаясь от дум о борьбе.

Ну да, можно сказать: хорошо устроился.

Вот, размышляю я, прихлебывая чай с молоком, оказывается, можно возвести домик Филемона и Бавкиды, который переживет план Фауста. Уже Бавкида давно погибла, даже кости ее истлели, а домик стоит нетронутым – увит плющом.

Я пережил свою возлюбленную Елену и последнего из фон Мольтке – летчика Йорга; я пережил своего далекого сына Эгона и своего буйного протеже Адольфа; я пережил саму Германию и идею цивилизации. Все обратилось в пепел, а я еще жив. Смотрю в окно на серых лондонских негров, они подмигивают мне, старику. Мол, все живешь? Не хочешь на покой?

– Восемнадцать, – сказал Ройтман.

– Простите? Восемнадцать чего?

– В этой комнате примерно восемнадцать метров. И в смежной двадцать два.

– Вот как?

– Неплохая жилплощадь, а если примерная стоимость метра, то есть фута…

Умереть оказалось непросто – я много раз призывал смерть, а она все не идет и не идет. Поначалу радовался, что избежал яда и петли, не пошел по стопам Геринга и Кейтеля; пусть смерть придет неожиданно, говорил я, без насилия. Насилия я видел много – предпочитаю тихий уход, лучше во сне незаметно перейти в иной мир. Не хочу видеть, как подкрадывается смерть.

Последние годы я частенько вспоминаю коменданта латышского лагеря Саласпилс – Краузе. Не знал его лично, но слышал о нем. Он имел обыкновение, как рассказывают, садиться на корточки возле еврейских детей и спрашивать, не хотят ли дети конфетку. Потом просил детей закрыть глаза и открыть рот. Когда ребенок открывал рот, Краузе стрелял в раскрытый детский рот из вальтера – он так шутил. Смерть настигала маленьких евреев внезапно, и они не успевали ужаснуться своей судьбе. Я не раз думал: уж не выражал ли таким причудливым образом герр Краузе свое сострадание к еврейским деткам? Судьба Рахили или Сарочки, Мойши или Давидки, которым неожиданно вынесли мозги, не так страшна, как судьба их сверстников, которых Краузе и его команда свозили в Румбульский лес и загоняли в свежевыкопанные рвы. Говорят, крики тех, кто ожидал расстрела, были слышны на расстоянии многих километров – и особенно громко кричали матери. Помню историю о том, как одна мать кинулась на коменданта Краузе и поцарапала ему лицо: она впала в безумное состояние, когда ее ребенка раздели и уложили в яму. Детей в лагерях обычно убивали прежде взрослых; их раздевали донага (вещи убитых потом отправляли в Германию, в тыл, или распродавали на местных рынках – киевляне, например, долго носили вещи убитых в Бабьем Яру), затем складывали голых на дно ямы, а дети визжали и плакали, ожидая боли и не понимая, как именно больно им будет. Потом солдаты били вниз в ров из пулемета – в детские тела. Рвы рыли достаточно глубокие – до семи-восьми метров глубины, и фонтаны крови не марали мундиров. Поверх детей укладывали женщин, потом всех остальных, и так слоев десять. Последний человеческий слой расстреливать приходилось практически в упор; говорят, многие сетовали, что кровь брызжет на автоматы. Такой тактики, впрочем, придерживались не все участники акций – чаще ее применяли латвийские или эстонские эсэсовцы или украинские солдаты. Немцы же любили подводить к краю ямы и стреляли в затылок. Объясняется это различие методов просто: немецкие солдаты рассчитывали, что за ними приберутся, – и действительно, русские, или украинские, или латышские охранники лагерей ликвидировали неряшество могил: засыпали еловыми ветками, отрезали торчащие части тела. Немцы чурались этой неизбежной, но малоприятной работы – уборки разлагающихся трупов, а добровольцы из национальных наборов находили в такой работе занятные стороны. Скажем, русский охранник Саласпилсского лагеря был педантом по части отрезания конечностей, выпирающих из ям, – знаете, как это бывает, когда окоченевшая рука торчит вверх из общей могилы?

Я обратил внимание, что национальный характер сказывается в манере убийства. Допустим, украинские легионеры предпочитали убивать еврейских детей так: брали ребенка за ноги и били головой о дерево. Полагаю, что дух украинской вольницы, Запорожской Сечи, казачества сказывался в этом широком жесте. Немецкие же солдаты предпочитали методично бить рукояткой пистолета в мягкий детский череп. Так, комендант Моглинского лагеря, что был под Псковом, – майор Кайзер – использовал для акций рукоять пистолета, а охранник Иван Левченко брал детей за ноги и умерщвлял маленьких евреев именно таким способом. Любопытен анализ поведения эстонцев или латышей, сотрудников лагерей. Находясь как бы на полпути между славянским типом сознания и европейским, они и в казнях выказывали двойственность натуры. Эстонец Луукас, который был комендантом Моглинского лагеря до Кайзера, тоже любил брать детишек за ноги и бить головой о капот машины, но иногда (если речь шла сразу о нескольких детях) пускал в ход и рукоять своего маузера. Предлагаю сравнить трудозатраты и эффективность данных методов – в Нюрнберге такими вопросами не занимались. Проходя вдоль шеренги еврейских детей, немецкий солдат совершал до двадцати резких ударов за минуту; примерно столько же времени тратил украинский борец с большевизмом на одного ребенка. Как сказал мне гауптман Нагель, описывая практику ежедневных акций в лагерях, немецкий метод значительно гуманнее и одновременно эффективнее.

Гости задают мне вопросы, их волнует история. Они не оставили затеи написать сочинение на тему Гитлера и Сталина. Спрашивают и спрашивают. «Ах, – говорят они, – история не должна повториться!» И прочую чушь, все в таком вот духе. Историк Халфин даже предложил обсудить, в чем разница между Гитлером и Сталиным. И у того усы, и у другого усы. И тот лагеря строил, и этот строил. Майор Ричардс, как обычно, развел руками – не видит он разницы между двумя тиранами, ну вот не видит – и все тут!

– Спросим у мистера Ханфштенгеля, он хорошо помнит то время.

Гляжу на гостей и плохо их вижу – слезятся глаза. Что вы хотите знать? Про то, как Сталин спровоцировал Гитлера, – понимаю, теперь это модная точка зрения. Про то, что во всех действиях нацизма виноват коммунизм? Извольте, расскажу, мне надо отрабатывать чай с молоком. И, судя по всему, Ройтману тоже надо было отрабатывать зарплату. Любопытно было бы сравнить наши доходы. Ах, милый Ройтман, что ты делаешь, опомнись… Впрочем, и в лагерях смерти некоторых евреев оставляли в живых – требовалось убирать трупы.

– Гитлер имел доказательства, что Сталин готовит нападение? Апчхи! – Ройтман чихал, поминутно менял бумажные платки.

– Не думаю.

– Документы, письма на этот счет… Перехваченные шифровки… Знаете ли вы, что рассекретили стенограмму заседания, на котором Сталин открыто говорит о планах?

– Не видел публикаций.

– Это меняет все!

– Неужели? – Что я мог ответить энтузиасту?

– Гитлеровский режим напоминал сталинизм?

– Трудно сказать, я в Москве не жил.

– Вы встречали разных людей, можете сравнивать. Читали Арендт, «Истоки тоталитаризма»?

– Ханну помню хорошо.

– Ах, расскажите! – Ройтман сел рядом, вооружился блокнотом. – Это мой кумир!

– Не хотелось бы делиться личными воспоминаниями.

– Арендт обозначает пункты, которые позволяют назвать режим тоталитарным. Антисемитизм, например.

– Сталин не был антисемитом.

– Это доказано! Кампания против космополитов в 1952-м!

– Значит, СССР стал тоталитарной страной в 52-м, а до того не был?

– Демагогия, – вступает в разговор запальчивый Халфин. – Преступления нацистов меркнут рядом с преступлениями коммунистов!

Если бы мои гости могли, они бы задали главный вопрос: Dasein oder Design? Сопоставление этих терминов пришло мне на ум в шестидесятых, когда я еще жил в Америке, на военной базе, а мир бредил дизайном. Бытие – или его декорация? Вопрос для Хайдеггера. Но так думать мои гости не умели; их интересовали шифровки и сейфы. Выследить, где и какой документ прячут, подловить историю на случайной фразе, огорошить бытие удачной цитатой. Мне иногда кажется, что из современных культурологов вышли бы неплохие гестаповцы: Мюллеру был близок такой подход. Что, влипла, голубушка история? Колись – выбора нет!

Профессор Халфин мечтательно потер руки. Всю сознательную жизнь этот въедливый человек посвятил разоблачению собственной истории: он составил картотеку двусмысленных высказываний политиков, секретных протоколов советских чиновников, он сел на хвост бытию.

– Разве Освенцим сравнится с Магаданом? – сказал Халфин, сморщившись. – В конце концов, нацисты убивали чужих, а большевики убивали своих. Разница вопиющая!

– Убийство сограждан, – добавил Ройтман, – в тысячи раз преступнее, нежели военные действия против другой страны! – Он высморкался в очередной бумажный платок, бросил его рядом с креслом.

– Рядом с ГУЛАГом немецкие лагеря выглядят как санатории! – сказал Халфин. Я поглядел на смятый платок и на лицо профессора Халфина – сходство было разительным. – Нацисты раскаялись, если на то пошло! Раскаяние! Что-то не наблюдаю раскаяния в России!

– Хотелось бы всех поименно назвать, – промолвил Ройтер.

– Я попробую, – сказал я. – Разрешите, я назову вам некоторых раскаявшихся поименно.

Чего я хотел от них? Мне захотелось остудить их пыл, это понятно. Я люблю давать уроки истории – удовольствие, возможно, из последних, мне доступных. Люблю детали и ценю подробности, обобщения не устраивают. Но было и еще нечто, что постепенно захватило меня. Мне захотелось помочь Ройтману, как некогда захотелось помочь Адольфу. Он был неглуп, он хотел справедливости… Я вдруг подумал… А что если фаустовский дух скрестить с еврейской парадигмой? Может быть, так мы дадим Западу странный шанс? И не это ли попытался сделать Микеланджело? Гитлер меня не дослушал, германский Один вытеснил в его сознании Христа… Шпеер, глупый Шпеер победил Праксителя… Возможно, стоит попробовать. Правда, силы уже не те. Я начал говорить.

– Франц Штангль, комендант Треблинки, Густав Вагнер, комендант лагеря Собибор, Алоиз Бруннер, ответственный за лагерь Дарнси, Йозеф Менгеле, врач, потрошивший младенцев, – им всем дали уйти. Все отлично знали, где живет доктор Менгеле, и никто не побеспокоил доктора до его кончины в 1979-м, – я заговорил привычным менторским голосом. Иногда мне кажется, что вместо меня говорит моя память, говорит хроника событий, от которой уже не может избавиться мозг. – Штангель, Вагнер и Бруннер, коменданты лагерей смерти, наказания не понесли. Считается, что скрылось более трехсот крупных эсэсовских чинов, уходили так называемыми “крысиными норами”. Про Отто Скорцени, Клауса Барбье и Отто Ремера вы знаете. Но я скажу о другом. Практически ни один из генералов вермахта не понес наказания. Генерал Арним, тот, который отличился расстрелами под Москвой, – сказал я, – освобожден из плена в 1947 году. Генерал Аулеб воевал под Витебском и Ржевом, был командующим охранными войсками, специалист по борьбе с партизанами, освобожден в 1947 году. Генерал Байерлайн участвовал в боях под Москвой, освобожден в 1947 году, принял участие в реваншистских движениях. Генерал Балк – французская, греческая, русская кампании, освобожден в 1947 году. В 48-м его, однако, обвинили в военных преступлениях, судили в Штутгарте, приговорили к шести месяцам тюрьмы.

Они посмотрели на меня как на сумасшедшего.

– Я предупреждал вас, что господин Ханфштенгль – человек особенный, он все помнит, – улыбнулся майор Ричардс.

– Как правило, судебное производство было организовано так. Сначала суд приговаривал военных преступников, то есть тех, кто был повинен в массовых убийствах мирных граждан, кто сотрудничал с айнзацкомандами или отдавал приказы о расстрелах, – к 25 годам заключения. К смерти приговаривали редко, только если преступника выдавали в страну, где он особо отличился, куда-нибудь на Балканы… А так – к 25 годам, звучит весьма устрашающе. Но через несколько лет заключенных передавали в Федеративную Германию как неамнистированных преступников. А в Германии их освобождали почти сразу. К 1955 году были выпущены все, кто получил 25 лет. Но, как правило, выходили на свободу уже в 47-м. Генерал Байер сражался на Украине, освобожден в 47-м. Генерал Беге – войсковая группа, действовавшая в Курляндии, носила его имя; сам он освобожден в 55-м. Генерал Беренд воевал под Ленинградом, освобожден в 47-м. Генерал Бот, командующий охранными войсками группы армий «Север», занимался антипартизанскими операциями, освобожден в 47-м. Генерал Бремер – французская, польская, советская кампании; освобожден в 55-м. Генерал Буле – личный друг Гитлера, начальник штаба контроля над аполитичными элементами в армии, освобожден в 47-м. Генерал Варлимонт осуществлял перевооружение Германии, состоял военным атташе при Франко, разрабатывал вместе с Йодлем план «Барбаросса», приговорен к пожизненному заключению, освобожден в 57-м. Барон Вейхс – генерал, югославская кампания и сражения на Восточном фронте, Белостокская операция, Орел, Курск, Сталинград, прославлен уничтожением партизан, расстреливал тысячами заложников, освобожден в 47-м. Гудериан – генерал-полковник, воевал везде; разумеется, освобожден сразу после 45-го.

– И слушать не желаю! Все эти люди – солдаты, – сказал Ройтман. – Солдата мы не можем считать преступником. Да, солдат воевал! Но воевал честно! Стрелял, да! Ну что ж, война! Я, русский человек, литератор, склоняю голову перед немецким солдатом, выполнявшим свой долг. И тем более перед таким солдатом, который прошел денацификацию! Под денацификацией имеется в виду разоблачение партийных деятелей, пропагандистов! Тех, кто играл в Германии роль, сходную с ролью коммунистов в России.

– Оправдываете солдат? Благородно. Отчего не оправдать? Например, лейтенанта Гуго Примоцека оправдали, освободили в 45-м. Гуго отличился под Ржевом, подбил 24 советских танка – отличная работа. А всего на его счету 60 русских танков – сгорели как свечки, вместе с экипажами. И Гуго отпустили на свободу. Он же просто солдат. Или Ойген Кениг – генерал-лейтенант, тоже достаточно поубивал русских под Ржевом – и тоже на свободе с 45-го, благополучно прожил еще 40 лет. Вольно вам чтить героев Ржевской битвы. Я-то лично ценю храбрость под Ржевом, на то имею причины.

– Солдаты! Поймите, наконец, – солдаты!

– А вот генерал Ангелис, осужденный за военные преступления и освобожденный в 55-м? Сто боевых вылетов в составе легиона «Кондор» над Испанией в 37-м. Знаете про «Кондор»? Бомбил Сталинград и Горький. Стер завод ГАЗа города Горького с лица земли – вместе с рабочими, естественно. Что его освободили в 47-м, это понятно. Знаете ли, чем он занимался после войны? Служил в звании полковника в штабе НАТО в Париже.

– Значит, его знания пригодились союзникам!

– Бесспорно, так! Для борьбы с тем же самым коммунизмом. Барон не менял убеждений.

– Коммунизм значительно хуже нацизма, – сказал Халфин. – Это уж, извините, моя область! По этому вопросу будьте добры обращаться ко мне!

В руке у моего гостя пухлая книжка, он с гордостью сообщает, что это – лишь первый из трех томов правдивой истории России, которую он написал под патронажем американских учебных программ; то есть, я хотел сказать, на деньги, выданные американскими службами. Правда, мой гость считает, что за книжку ему платил университет. Но университет получал свои деньги у конгресса США, а конгресс брал деньги из бюджета спецслужб. Так уж заведено в России: эмигранты начинают с разоблачений, а заканчивают сотрудничеством со спецслужбами. Некогда беглый писец Посольского приказа Федор Котошихин сочинял разгромную историю государства Российского, прячась при дворе шведского короля и живя на шведские деньги. То была блистательная карьера при дворе: многие (в том числе Халфин) ссылались на Котошихина и платили писцу щедро. Правда, кончил борец с восточным варварством плохо: на площади Стокгольма беглому писцу отрубили голову за бытовое преступление – он в пьяном виде зарезал хозяина своей квартиры. Итак, о чем это мы? Ах да, обсуждаем праведную денацификацию.

– Не будем осуждать простых солдат, – сказал Ройтман растерянно; я видел, что он смущен. – Вы ведь назвали нам имена служак… офицеров армии…

– Вы правы, я пока говорил про вермахт, – согласился я, – говорил про вермахт, поскольку придерживаюсь мнения, что вина распределена равномерно на всех; но, извольте, расскажу и про войска СС. Отто Абец – бригаденфюрер СС, занимался массовыми депортациями евреев из Франции, осужден на 20 лет каторжных работ; освобожден в 54-м. Эрих фон дем Бах – обергруппенфюрер СС, по его инициативе (совместно с Вигандтом) создан лагерь смерти Освенцим, то есть Аушвиц, как говорят германцы. С мая 41-го и по 44-й год – высший руководитель СС и полиции в Центральной России. Уполномоченный Гиммлера по борьбе с партизанами на Востоке. После казней евреев в Риге, когда убили в один день 35 тысяч, фон Бах сказал «Больше евреев здесь не осталось», но действительность оказалась сурова: ему еще пришлось потрудиться. Организатор массовых казней в Минске и Могилеве. Подавлял Варшавское восстание. Как говорят, после подавления восстания казнил до 200 тысяч человек. До 50-го года находился в заключении, а в 51-м Мюнхенский суд по денацификации приговорил фон Баха к десяти годам общественных работ. То есть он жил в своем доме, пил кофе, гулял с собакой. Герман Беккер – группенфюрер СС, организатор массовых арестов евреев в Польше. Умер своей смертью, на свободе, в собственном доме в Торгау в 74-м году. Готлиб Бергер – обергруппенфюрер СС, способствовал вербовке в СС уголовников. Выпустил учебник «Недочеловек», в котором обитатели России, то есть вы, господин Ройтман, в том числе, и вы, господин Халфин, характеризовались как существа, находящиеся на уровне развития ниже животного. Руководитель всей службы по делам военнопленных Германии – понимаете? Американским военным трибуналом в Нюрнберге приговорен по обвинению в уничтожении евреев к 25 годам тюрьмы. Освобожден в 51-м году. С 52-го выпускал неофашистский журнал «Национ Ойропа».

– Замечательно, что он мог выпускать журнал! – сказал Халфин. – Я приветствую свободу печати. Это, во всяком случае, не был журнал «Коммунист», а в Советском Союзе никто не арестовал Молотова, коммуниста и демагога.

– Вы правы, – сказал я и продолжил. – Гуго Блашке – бригаденфюрер СС, в его ведении были стоматологические службы концентрационных лагерей. Блашке занимался сбором золотых коронок и зубных протезов – выдергивали у заключенных перед тем, как убить. В 48-м году Блашке был освобожден, а после войны владел собственной стоматологической практикой в Нюрнберге. Ваши друзья у него не лечились? Говорят, прекрасно протезировал.

– Не надо, – сказал Халфин, – передергивать.

– Иосиас Вальдек-Пирмонт – обергруппенфюрер СС, генерал войск СС, сын князя Вальдек-Пирмонта и принцессы Шаумбург. Состоял комендантом концлагеря Бухенвальд. Комендант Бухенвальда – заметная фигура, правда? На Бухенвальдском процессе в Дахау приговорен к пожизненному заключению. Потом срок сокращен до 20 лет. А в 50-м году его освободили. Умер он спустя 17 лет, в 67-м, в собственном замке, там же, где и родился, – в Шаумбурге, княжество Арользен, в родовом гнезде. Может быть, знаете – Везерские горы.

– Это где? – заинтересовался Ройтман.

– Я вам покажу на карте. Интересуетесь? Думаю, там можно прикупить недвижимость. – Ройтман нахмурился, и я понял, что он совсем не богат; тем лучше, значит, в нем еще сохранилась способность к действию. – Якоб Верлин – оберфюрер СС. Находился в правлении «Даймлер-Бенц» с 20-х годов, личный друг Гитлера, снабжал его деньгами, помогал партии. Возглавил концерн «Даймлер-Бенц» и был инспектором автомобильного дела. Уже в 1949-м году вновь работал в правлении «Даймлер-Бенц». Ничего для Верлина не изменилось.

– Автомобильная промышленность, – сказал Халфин примирительно и всплеснул вялыми руками. – Не хватало судить автомобилистов!

– Карл Вольф – оберстгруппенфюрер СС и генерал-полковник войск СС. Участвовал в создании СС. Руководил отправкой евреев из Варшавы в Треблинку, лагерь уничтожения. По распоряжению Вольфа уничтожено 300 тысяч евреев. Встречался в Цюрихе с Алленом Даллесом, пытаясь заключить сепаратный мир. Освобожден в 49-м году. Правда, в 64-м арестован вновь (спустя 15 лет мирной жизни), Мюнхенский суд предъявил Вольфу обвинение в убийстве евреев – 300 тысяч жертв. Приговорен к 15 годам заключения, однако в 71-м году ему вернули свободу. Умер Вольф в собственном доме в Розенхайме, в Баварии, в 1984-м году. Он пережил Брежнева и советскую власть.

– Уверен, он раскаялся в ошибках молодости, – сказал Халфин.

– Карл Генцкен – группенфюрер СС, генерал лейтенант войск СС. Шеф санитарной службы войск СС. Директор надзора за медицинским персоналом в концентрационных лагерях. Без его санкции не мог проводится ни один медицинский опыт над заключенными. На процессе по делу медиков в Нюрнберге признан виновным в проведении античеловеческих экспериментов, повлекших смерть многих заключенных. Приговорен к пожизненному заключению. В 51-м срок снижен до 20 лет. В 55-м Генцкен выпущен на свободу.

– Тоталитаризм, – Ройтман говорил сдавленным голосом, – согласно Ханне Арендт…

– Отто Гофманн – обергруппенфюрер СС, генерал полиции и генерал войск СС. С 1939 года начальник службы проверки расовой принадлежности RuSHA. Организовывал массовые депортации населения с оккупированных территорий. Участвовал в работе Ванзейской конференции по выработке окончательного решения еврейского вопроса. Вышел с предложением стерилизации «полукровок». В Нюрнберге приговорен к 25 годам заключения. В 51-м приговор смягчен до 15 лет. В 54-м выпущен на свободу. Работал в торговле, умер в 1982-м году, проведя последние 28 лет в комфорте и уважении. Леопольд Гуттерер – бригаденфюрер СС. Работник прессы, сотрудник Геббельса, организатор маршей. В 48-м освобожден, стал директором театра в Аахене. Умер в 96-м году, долгая жизнь! Вильгельм Коппе – обергруппенфюрер СС, генерал полиции и генерал войск СС. С 39-го по 43-й высший руководитель СС и полиции в Познани. Создатель концлагеря Хелмно, где уничтожено 320 тысяч человек. Возглавил уничтожение еврейских гетто на территории Польши. После войны мирно жил в Германии, был арестован лишь в 1960-м году. Прошел денацификацию, амнистирован в 1965-м. Мирно дожил до восьмидесяти лет – скончался в Бонне, в 76-м. Геррет Корземанн – группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции. Руководитель СС и полиции в Ровно, затем в Ростове. Организатор террора против евреев и сочувствующих партизанскому движению. После войны приговорен к 18 месяцам тюремного заключения, а с 49-го года мирно проживал в Мюнхене. Эрхард Крегер – оберфюрер СС. Уроженец Прибалтики, балтийский немец. Командовал айнзацкомандой № 6 в составе айнзацгруппы C, проводил массовые расстрелы мирного населения на юге России. Затем руководитель Германской службы в Париже. Затем – управление СС при генерале Власове. Мирно жил после войны, а в 1969-м году приговорен судом Тюрингии (в рамках денацификации) к трем годам и четырем месяцам заключения. Отпущен на свободу быстро. Перед смертью вернулся в освобожденную от коммунистов Ригу, где и умер в 1987-м. Сентиментальный человек.

– Не понимаю, – сказал Халфин, – для чего вы это рассказываете? Как не надоест? Неприятно слушать такие подробности.

– Что вы, – любезно возразил я, – разве это неприятные подробности? Я еще не перешел к биографиям эсэсовцев из соединения «Мертвая голова», обслуживавших лагеря уничтожения. Там неприятных подробностей больше. Карл Вольф лично не душил евреев «Циклоном-Б». Те, о которых я еще не рассказал, они душили лично. Или закапывали евреев в землю живыми. Скажем, охранница из Майданека по прозвищу «Майданекская кобыла» – она сапогами затаптывала худых евреев. Однако умерла эта женщина на свободе.

– Довольно! – резко сказал Ройтман. Наконец-то я добился того, что он заговорил громко. Я хотел, чтобы он испытал боль, я провоцировал их. Я хотел, чтобы этот толстый синещекий господин вспомнил, что он еврей. Я добивался того, чтобы он понял, что окружен врагами. Проснись, Ройтман, ты в опасности! Он и впрямь возбудился. – Да, было страшно! Я вам расскажу про сталинские лагеря, вы с ума сойдете от страха.

– Нет, – сказал я ему. – С ума я однажды не сошел, когда был повод. Значит, уже не сойду. И про сталинские лагеря я знаю лучше вас. Могу рассказать подробно. Хотите? Николай Кузанский уверял, что познание дается через сравнение.

– Факты можно изложить тенденциозно! – сказал историк Халфин. – И вы должны понимать, что, обращая излишне пристальное внимание на лагеря Германии, мы отвлекаемся от противника, который жив и бодрствует! Есть опасность, что преступления Гитлера закроют от нас преступления коммунизма. В конце концов, Гитлер предложил систему массового уничтожения на экспорт, а Сталин внедрял систему массового уничтожения для внутреннего применения. Вот и вся разница.

– Неправда, – сказал я. – Не было системы «на экспорт» и «для внутреннего употребления».

– Но это очевидно!

– Нацисты убивали славян и евреев из России – хотите вы сказать? Но чаще уничтожали евреев, цыган, стариков и больных, принадлежащих к населению Третьего рейха. Немцы не считали этих людей «своими» лишь в терминологии чистоты расы. Однако по принципу территориальной и государственной принадлежности большинство убитых были гражданами Третьего рейха. Говорить, будто Гитлер убивал «чужих», а Сталин «своих», неверно. Они весь народ считали своим, и по праву: ведь Сталин и Гитлер – народные избранники.

Ройтман что-то понял, он был способен слышать, уже немало. Халфин же стоял, запрокинув голову, скрестив руки на груди, и мерил меня взглядом осуждения:

– Мне с вами спорить… – Халфин глухо засмеялся. – В трехтомнике я заранее ответил на эту реплику. Говоря в терминах Ханны Арендт…

А я вспоминал, как голова Ханны билась об стену гостиничного номера под напором герра Хайдеггера, любимого философа НСДАП.

– У вас, – сказал я, – имеются противоречия. Допустим, Солженицын прав в отношении того, что лагерями заправляли евреи («они не любили эту страну», говорит Солженицын), ergo, государственного антисемитизма не было. Либо антисемитизм не связан с тоталитаризмом, либо в советской России не было тоталитаризма. Или Солженицын соврал: возможно, евреи не виноваты в репрессиях. Впрочем, с какой стати мне защищать евреев? Это должны делать вы, Ройтман. – Я кинул ему еще один волан, принимай подачу!

Я отхлебнул холодный чай с молоком, поставил кружку на подоконник. За окном негритянские подростки бежали за красным автобусом и проклинали водителя: он их не подождал.

– Демократия и тоталитаризм – не оппозиция, – сказал я. – Это то же самое, что противопоставить автобус и водителя. Демократия – это когда людям внушают, что все, что происходит с ними, происходит по их собственной воле. Автобус, думают они, едет потому, что пассажиры имеют билеты. Такой фантазии не было у рабов в Египте, они не считали, что сами хозяева своей судьбы. А вы, я уверен, считаете. Мало этого, вы собираетесь свергать тирана ради победы демократии.

Никогда бы не подумал, что проживу мафусаилов век и стану объяснять русским евреям, что они не правы, сравнивая тех, кто их убивал, и тех, кто их освобождал. Не мое это, в сущности, дело.
Следовало сказать им так:

«Вы согласны с Ханной Арендт, говорите, что нет разницы между нацистом и коммунистом. Какая разница, что за лозунги используют, если результат один: лагеря. Вам возражают: идеалы у нацистов и коммунистов были разные. А вы на это отвечаете: наплевать на идеалы, если практика одна. Я бы сказал вам, что и практика была очень разная, но вы мне не поверите. Примем вашу логику. Если результат уравнивает теории, приведшие к результату, тогда действительно нет разницы между нацистом и коммунистом. Но тогда нет разницы и между солдатом вермахта и членом айнзацкоманды. Убивали они оба, просто погоны были разные. Если фашист и коммунист равны, поскольку оба убивали, то солдат вермахта и солдат СС тоже равны. Значит, убийцы остались на свободе, их даже сделали героями долга. Не было никакого суда, никто не понес наказания. И вы, евреи, сегодня доказываете мне, что ваши палачи, гуляющие на свободе, те, кто душил ваших матерей, лучше, нежели те, кто ваших палачей разбил. Странно, не находите?»

Этого я не сказал. А сказал так:

– Недавно вы спросили меня про Ханну Арендт и Мартина Хайдеггера. Да, мы встречались порой… верно. С Мартином мы часто курили на лестнице, пили шнапс в ночных барах… – Слушатели завороженно смотрели на меня: с недавних пор Хайдеггер сделался кумиром прогрессивного общества. – Да, я знал его. Мы курили и болтали. Постараюсь передать вам одну из его мыслей. Мартина занимала посткартезианская философия, то есть такая мысль, в которой богословие отторгнуто от собственно знания и мудрость не заключается в познании Бога. Понимаете? Мудрость не в Боге, бытие не связано с божественной волей. Помните первую книгу Ветхого Завета? Так вот, Мартин всю жизнь писал опровержение книги «Бытие». Его «Бытие и время» – это антитеза Пятикнижию Моисея. Не было философа, более важного для нацизма: Хайдеггер сделал для нацизма ровно то же самое, что Малевич для большевизма – написал сценарий. Суть нацизма в том, что арийское бытие есть бытие в превосходной степени. Хайдеггер доказывал, что всякая вещь имеет собственную природу бытия, реализует собственный проект: смерть умирает, любовь любит, война воюет, бытие бытийствует – так Мартин Хайдеггер любил говорить. Внутри каждой вещи есть как бы ее собственный Бог, а существование предмета есть познание внутреннего автохтонного порядка. Бытие доказывает свое превосходство внутри своего вида. Нет возможности анализировать бытие, глядя на него со стороны. Нацизм не подлежит суду – он имманентен себе, имеет внутреннего бога и собственную мораль. Воюют не люди, война сама воюет людьми. Было время, я тоже так думал… – И я вспомнил вечер в отеле, глаза Йорга и Елены. И еще вспомнил 44-й год, Альбрехтштрассе, тюрьму Плетцензее. – Думаю, в те годы я был совершенным демократом. Полагал, что человеческое бытие и бытие войны равновелики. Я теперь говорю понятно?

– Не до конца понятно, – ответил мне Ройтман, – забыли важное. Рассказали про многих людей, только не про себя. Вы немец, нацист. Сколько за вами числится жертв? Сейчас вы живете в Лондоне, на покое. Сами-то вы кто в этой истории?

Я взглянул на него удивленно. Неужели до сих пор не ясно? Ну присмотритесь. Прикиньте, сколько мне лет.

– Кто я есть?

– Именно. Кто вы есть?

– Я и есть история.

comments powered by Disqus