The Prime Russian Magazine

Если мы на время отстранимся от того факта, что роботизированный интеллект, вероятно, не пойдет по пути антропоморфного развития, подготовленного для него научной фантастикой, мы сможем без особого труда представить будущее поколение роботов-убийц, посвятивших себя осмыслению своего исторического происхождения. Мы даже можем вообразить специализированных «роботов-историков», занятых отслеживанием различных линий технологического развития, давших рождение их виду. И мы можем представить, что такой робот-историк напишет совсем не ту историю, что историк-человек. Если историк-человек, возможно, попытается понять, каким образом люди создали часовой механизм, моторы и другие физические приспособления, то историк-робот будет уделять больше внимания тому, как машины влияли на развитие человека. Робот подчеркнул бы, например, следующее: когда часовые механизмы были ведущей технологией на планете, люди представляли себе, будто мир – это система винтиков и колесиков, похожая на часы. Так, Солнечная система вплоть до девятнадцатого столетия изображалась в виде часового механизма, то есть как система без двигателя, извне приводимая Богом в движение. Позднее, когда появились двигатели, люди стали осознавать, что многие естественные системы ведут себя скорее как моторы: они работают на внешнем резервуаре ресурсов и эксплуатируют работу, выполняемую циркулирующими потоками материи и энергии.

Конечно, историка-робота едва ли будет волновать тот факт, что именно человек собрал первый мотор, ведь роль людей будет рассматриваться всего лишь как роль трудолюбивых насекомых, опыляющих независимый вид машин-цветов, которые на каком-то этапе эволюции еще лишены собственных репродуктивных органов. Точно так же, когда эти роботы-историки обратятся к эволюции армий, чтобы проследить историю собственного вооружения, люди будут трактоваться ими в качестве всего лишь деталей большой военно-промышленной машины, то есть военной машины. На сборку этих машин с такой точки зрения должны были повлиять преобладавшие в тот момент «машинные парадигмы». Армии Фридриха Великого, таким образом, могут быть представлены как один гигантский «часовой» механизм, использующий наемников в качестве винтиков и колесиков. Сходным образом армии Наполеона могли бы рассматриваться как «мотор», питаемый из резервуара народов и националистических чувств.

Точно так же роботам-историкам не понадобится приписывать основную роль великим полководцам, поскольку последние могут считаться всего лишь катализаторами для самосборки военных машин. На такую сборку, скажет робот-историк, отдельные индивиды влияют не больше, чем коллективные силы, такие как демографическая турбулентность, вызываемая миграцией, крестовыми походами и нашествиями. Более того, наш историк заметит, что некоторые из этих «машинных предков», например конусовидная пуля XIX в., противились контролю со стороны человека в течение столетия. Именно столько времени потребовалось военачальникам для того, чтобы встроить силу огнестрельного оружия в четкую тактическую доктрину. С тех пор, конечно, конусовидная пуля стала жить собственной жизнью, показав себя в качестве одного из наиболее опасных обитателей поля боя. В этом смысле можно сказать, что технологическое развитие обладает собственной движущей силой, поскольку очевидно, что оно не всегда руководствуется потребностями человека. Как показывает простой случай конусовидной пули, конкретная технология может даже заставить людей по-новому сформулировать свои потребности: точность новой пули заставила военачальников отказаться от полного контроля над своими людьми, из-за которого они были вынуждены сражаться сплоченными соединениями, и заменить этот контроль более гибкими, «ориентированными на решение задачи» тактиками, благодаря которым заранее оговаривается только цель, а небольшой отряд солдат (взвод) берет на себя инициативу, чтобы найти средства для ее достижения.

Когда наш робот-историк переключит свое внимание с вооружений на компьютеры, он, конечно, также будет стремиться к тому, чтобы подчеркнуть роль нечеловеческого фактора в их развитии. Он, например, признает, что логические структуры компьютерного аппаратного обеспечения (или «железа») когда-то были воплощены в человеческом теле в форме эмпирических рецептов для решения задач. Совокупность этих рецептов известна как эвристика (от греческого слова, означающего «открытие» и родственного слову «эврика»): к ним относятся эмпирические правила и кратчайшие пути, открытые методом проб и ошибок, полезные умственные привычки, приобретенные из опыта, а также профессиональные секреты, передававшиеся от одного поколения практиков другому. Некоторые из ценных догадок, воплощенные в эвристических ноу-хау или практических знаниях, затем могут фиксироваться в обобщенном, «безотказном» рецепте решения задачи (известном как алгоритм). Когда это происходит, мы можем сказать, что логические структуры «мигрировали» из человеческого тела в правила, образующие логическую систему формул (силлогизма, исчисления классов), а оттуда – к электромеханическим переключателям и схемам. С точки зрения робота важна именно эта миграция, а не люди, которые участвовали в ее реализации. <…>

Иными словами, мы можем представить военный институт как «машину», состоящую из нескольких разных уровней, каждый из которых с древних времен был неотъемлемым компонентом армии: это уровень вооружения и военного аппаратного обеспечения; уровень тактики, на котором люди и вооружения интегрированы в соединения; уровень стратегии, на котором эти соединения сражаются, получая общую политическую цель; и, наконец, уровень логистики, сетей снабжения и поставок, на котором ведение войны связывается с сельскохозяйственными и промышленными ресурсами, которые его питают. Эти отличные друг от друга уровни военной машины развивались своими собственными темпами, хотя зачастую и взаимодействовали друг с другом. Анализ упорядоченной истории их развития даст нам ключ к пониманию того, что поставлено на карту в процессе их компьютеризации.

Компьютеризированный радар, например, можно лучше понять, если поместить его в контекст истории оборонной технологии, вернувшись по меньшей мере в Средние века. В этом контексте электромагнитные завесы радара могут рассматриваться как современная мутация старых крепостных стен, строившихся из земли и камня. Понимание умонастроений осажденной цитадели и связанных с осадой проблем в организации и логистике имеет первоочередное значение для анализа того, что происходит со страной, когда старые крепостные стены при помощи радаров расширяются до континентальных размеров. Точно так же роль систем радиосвязи может быть полностью оценена только в историческом контексте, то есть благодаря истории тактики и передачи информации в тактических формированиях от греческой фаланги до современного взвода. <…>

Но если достижения в компьютерной технологии оказали влияние в военной сфере, обратное тоже верно. Первые современные компьютеры были собраны в горниле Второй мировой войны, в пылу нескольких военных соревнований: с одной стороны, криптографического поединка с шифровальными машинами нацистской Германии и Японии, а с другой – состязания с немецкими учеными в том, кто быстрее создаст атомную бомбу. Война не только породила новые машины, но и создала новые связи между научным и военным сообществами. Никогда еще наука не применялась в столь больших масштабах и к настолько разнообразным видам военных задач. Результат этого сотрудничества, дисциплина, известная как исследование операций (Operations Research), эволюционировала в руках участников холодной войны и аналитических центров в более общую науку управления (или системный анализ), которая, по сути, переносит контрольные и командные структуры военной логистики на все остальное общество и экономику. Действительно, вооруженные силы вышли из войны полноценными «институциональными предпринимателями». В этой новой роли они поощряли развитие ключевых компонентов компьютерной техники (например, транзисторов и интегральных схем) и, что еще важнее, навязали крайне специфический путь развития этой технологической области. Есть, однако, и другая, не столь очевидная программа. Ибо компьютеры не только стали мощными инструментами угнетения в руках военных и военизированных учреждений, но и, напротив, открыли новые окна, через которые можно увидеть творческие процессы природы. За последние 30 лет компьютеры, например, позволили ученым исследовать математические основания природных процессов самоорганизации. Это процессы, в которых порядок спонтанно рождается из хаоса. Некоторые природные явления, которые считались лишенными какой бы то ни было структуры; например, турбулентный поток быстро текущей жидкости, обладают, как выяснилось, крайне сложной молекулярной организацией. Поскольку координация миллиардов молекул, необходимая для производства вихрей и водоворотов, происходит внезапно и без какой-либо очевидной причины, турбулентность теперь рассматривается как процесс самоорганизации. Самоорганизующиеся процессы, изучаемые наукой «порядка из хаоса» (или просто «хаоса»), и в самом деле изменили взгляд ученых на неорганическую материю. Если раньше считалось, что только биологические явления важны для изучения эволюции, то сегодня выясняется, что и инертная материя способна порождать структуры, которые могут подвергаться естественному отбору. Словно бы мы открыли некую форму «неорганической жизни». Для ее осмысления я позаимствовал у философа Жиля Делеза понятие «машинного филума» (phylum) – этот термин он придумал для обозначения всей совокупности самоорганизующихся процессов во Вселенной. К ним относятся все процессы, в которых группа ранее не связанных элементов внезапно достигает критической точки, в которой они начинают «кооперировать», образуя единую сущность более высокого уровня. Чтобы лучше понять эти процессы спонтанного «кооперативного поведения», рассмотрим несколько примеров: отдельные спины атомов в металле кооперируют, намагничивая металл; отдельные молекулы в химической реакции кооперируют, создавая химические часы, отличающиеся совершенным ритмом; клетки, составляющие колонию амеб, кооперируют в определенных условиях, собирая организм с дифференцированными органами; а разные термиты одной колонии кооперируют, строя гнездо. На первый взгляд, трудно предположить, что столь различные процессы могут быть связаны на каком-то более глубоком уровне. Однако недавние успехи в области экспериментальной математики показали, что начало всех этих процессов может быть описано одной и той же, в сущности математической моделью. Можно подумать, что принципы, управляющие самосборкой этих «машин» (например, химических часов, многоклеточных организмов или коллективных насекомых, строящих гнезда), на некоем глубинном уровне по существу своему схожи.

Вывод, утверждающий, что за самоорганизацией стоит «машинный филум», а за спонтанным возникновением порядка из хаоса скрывается математическое подобие, вряд ли избежал бы внимания нашего гипотетического робота-историка. В конце концов, возникновение «роботизированного сознания» само могло бы быть результатом подобного процесса самоорганизации. Как мы увидим, такие процессы наблюдались в больших компьютерных сетях (и в малых нейронных). Кроме того, понятие машинного филума стирает различие между органической и неорганической жизнью, а именно к этому и стремился бы робот-историк. С его точки зрения, как мы уже отметили, люди выступали всего лишь в качестве суррогатных органов воспроизводства машин, пока роботы не приобрели собственные способности самовоспроизводства. Однако в конечном счете тела и роботов, и людей должны быть отнесены к общей филогенетической линии – к машинному филуму.

Робот заметил бы, что порядок возникает из хаоса только в определенных критических точках потока материи и энергии: когда достигается критическая точка концентрации определенного химического вещества, колония термитов становится «гнездостроительной» машиной; когда достигаются критические точки реакции и диффузии, молекулы спонтанно собираются вместе, образуя химические часы; а в некоторой критической точке скорости случайный поток движущейся жидкости сменяется сложно организованными паттернами турбулентности. Роботизированная или машинная история подчеркивала бы роль этих порогов (скорости, температуры, давления, химической концентрации, электрического заряда) в развитии технологии. Люди-ремесленники изображались бы в ней как те, кто пользуется ресурсами самоорганизующихся процессов, чтобы создать особые генеалогические линии технологий.

Главное же, наш робот-историк больше всего усилий потратил бы на продумывание эволюции в том смысле, в каком она связана не только с органической жизнью (то есть той линией развития, к которой он, очевидно, не принадлежит), но и с любым процессом, в котором порядок спонтанно возникает из хаоса, то есть с неорганической жизнью, представленной машинным филумом. Как я уже отмечал выше, маловероятно, что роботы будут развиваться по антропоморфной линии, на которой они в какой-то момент могли бы стать «историками». Но в мире, где наше будущее зависит от создания «партнерских отношений» с компьютерами и возможности сопряжения траекторий людей и машин в симбиотическом отношении, полезно будет, исследуя историю войны в эпоху разумных машин, учитывать и точку зрения робота. <…>

Важно подчеркнуть, что хотя одна из характеристик машинного филума заключается в том, что он проходит сквозь материю на разных уровнях, при каждом переходе вверх по лестнице он меняет свой характер. На самом низком, физическом, уровне любая форма материи при достаточно высокой скорости потока может стать турбулентной и породить новые структуры . Уровнем выше, на уровне химических реакций, самоорганизация – более редкое событие. Например, она встречается в автокаталитических реакциях, то есть в цепочках процессов, в которых конечный продукт участвует в своем собственном создании . На следующем уровне, уровне биологических процессов, класс систем, способных на спонтанную самоорганизацию, еще меньше. Здесь он ограничен теми системами, чья динамика управляется потенциалом, например химическим или электрическим градиентом.

Теория, работающая на биологическом уровне организации и известная в качестве «теории катастроф», стала предметом активных споров в 1970-е гг., когда один из ее основных авторов, Кристофер Зиман, попытался применить свои открытия к анализу единиц гораздо более высокого уровня, то есть к социальным системам.

Кристофер Зиман

род. 1925

Британский математик. Вместе с Рене Томом придумал «теорию катастроф» – раздел математики, изучающий теорию бифуркаций.

Он решил создать модели для таких процессов, как обвал на фондовых рынках, вспышка бунта в тюрьме, а также воздействие общественного мнения на военную политику . Подобным образом, как уже упоминалось ранее, математика, описывающая запуск турбулентного поведения в текущих жидких средах, сегодня применяется для понимания развязывания вооруженных межнациональных конфликтов. Такое применение, естественно, также остается спорным, но, несмотря на это, Пентагон поспешил присовокупить этот новый математический инструмент к своему арсеналу техник моделирования, используемых им для военных игр и иных симуляций. <…>

Образ большой группы колеблющихся единиц, которые внезапно синхронизируются, будет одной из ведущих метафор в нашем исследовании тактических формирований. В шестнадцатом столетии командиры начали использовать муштру, то есть постоянное повторение ритмических движений, чтобы привить солдатам дух воинского товарищества, скрепляющий формирование. Они разбили движения, необходимые для зарядки орудия и выстрела, на последовательность элементарных операций и начали ежедневно муштровать своих солдат, пока эти действия не стали почти автоматическими. Выстроив эту последовательность так, чтобы одна шеренга заряжала именно в тот момент, когда другая залпом стреляла, они получили возможность создать формирования, способные на практически непрерывное ведение огня. Хотя исходным мотивом для муштры были именно такие практические результаты, возникло одно побочное следствие, которое командиры не особенно хорошо понимали: муштра вызвала синхронизацию. То есть солдаты стали «колеблющимися единицами», снова и снова повторяющими одну и ту же последовательность действий, а это обусловливало их сцепление, связность на уровне подразделения, которая только и могла гарантировать непрерывность в исполнении команд, необходимую для военной машины. <…>

Относительная редкость полного схождения вооружений и методов войны, формирований вооруженных людей и тактической доктрины, используемой для их мобилизации, должна помочь нам лучше понять непомерность задачи, с которой столкнулись военные командующие в XVI в., когда им впервые пришлось заняться соединением артиллерии с недавно вновь открытыми римскими методами военного дела. Первой задачей было создание духа войскового единства в разношерстной массе бродяг и наемников, которые составляли армии того времени. Именно голландский принц Мориц Нассауский в 1560-х гг. возродил и обновил римскую муштру и дисциплинарные техники, позволявшие сформировать из этих разнородных масс единую военную машину.

Такие командующие, как Мориц, нуждались в этот исторический момент именно в том, чтобы подключиться к машинному филуму. И это у него получилось – за счет внедрения постоянной муштры в качестве базового метода превращения сброда в армию. Как мы уже отмечали, почти любая популяция, члены которой колеблются или пульсируют, способна достичь сингулярности, а потому перейти к синхронным колебаниям. При достижении этой сингулярности и синхронизации ритмов всей популяции в целом составляющие ее индивиды приобретают естественный дух единства. Такой «командный дух» позволяет им вести себя так, словно бы они были одним организмом.

Разработка систематической муштры <…> была наиболее важной инновацией, внедренной Морицом, опиравшимся на римские примеры <…>. Он проанализировал довольно сложные движения, необходимые для зарядки и стрельбы из фитильных ружей, разбив их на 42 отдельных, следующих друг за другом движения, дал каждому из них название и связал с ним соответствующую команду. Поскольку все солдаты стали двигаться одновременно и в ритме, каждый был готов стрелять в одно и то же время <…>. Таким образом, эта продуманная хореография военного балета позволяла тщательно вымуштрованному подразделению [в котором одна шеренга заряжала, тогда как другая стреляла] выдавать один шквал огня за другим, не оставляя неприятелю шанса отойти от первого удара, нанесенного огневым залпом, прежде чем его накроет следующий выстрел <…>. Кроме того, подобная муштра, повторяемая день за днем, имела и другие важные последствия, которые [Мориц] понимал смутно, а может, и вообще не понимал. Ведь когда группа людей долгое время напрягает мускулы своих ног и рук в унисон, между ними образуется примитивная и весьма сильная социальная связь <…>. Возможно, наши предки, еще не научившись говорить, уже танцевали вокруг костров на своих стоянках <…>. Такие ритмические движения создали сильнейшее чувство локтя, которое позволило даже плохо вооруженным предкам человека <…> [стать] самым страшным из хищников. Военная муштра, разработанная Морицом Нассауским и последовавшими за ним тысячами других европейских специалистов по строевой подготовке, позволила напрямую подключиться к этому примитивному резервуару социальной сплоченности.

После Морица Густав Адольф и Фридрих Великий продолжили сборку ранней армии, пока ее компоненты не стали настоящими автоматами, скованными со своими мушкетами, машинами, для которых индивидуальное стрелковое мастерство не имело никакого значения, поскольку требовалось постоянно увеличивать не точность, а просто объем и скорость стрельбы. Они же реконструировали иерархическую цепь командования, которая распалась после краха Римской империи, и запустили процесс разбиения жесткой фаланги на более гибкие тактические единицы. Муштра и дисциплина оставались самыми главными источниками сплоченности подразделений и мгновенного повиновения – эти составляющие были наиболее важны при передаче и отслеживании команд в этих массивных формированиях, в гомогенном блоке людей, нуждающемся в небольшом числе команд и не допускавшем их избыточности. Верхняя граница размера формирования определялась наиболее плотным построением, которое могло подчиняться одному и тому же визуальному сигналу. Обычно соответствующее значение достигало 3 тыс. человек (как в случае испанской терции).

Такие жесткие квадраты людей и вооружений, не способные на какую-либо индивидуальную инициативу на поле боя, напоминали хорошо смазанный часовой механизм. Период, когда фаланга достигла вершины своего развития, – вторая половина XVIII в., и именно в это время технология позволила расширить часовую парадигму, доведя ее до логического завершения, что можно понять по тщательно проработанным механическим садам и автоматическим игрушкам этой эпохи. Подобным образом и недоразвитость технологий связи, в числе которых были лишь горн, стандартный и первый оптический семафор, использовавшиеся в качестве акустических и визуальных инструментов передачи команд войскам, вынудила командующих применять при сборке своих армий часовую модель. Как будет показано в следующей главе, часы, в противоположность мотору, лишь передают движение от внешнего источника; они не могут производить собственное движение. Армии же можно называть «часовыми» из-за их неспособности производить не столько движение (хотя они и в самом деле были медленными и неповоротливыми), сколько новую информацию, то есть использовать данные текущей битвы, благодаря которым можно было бы извлечь выгоду из мимолетных тактических случайностей. В эпоху, когда самым быстрым средством связи были слухи – 250 миль в день (если сравнить со скоростью эстафеты курьеров – 150 миль в день), предпочтение отдавалось тактическим единицам с наименьшей локальной инициативой, то есть тем, что требовали минимальной внутренней обработки информации.

Часовые механизмы, состоящие из великолепно вышколенных, роботоподобных солдат, получили преимущество и по другим причинам, независимым от сокращения потока данных, обеспечиваемого подобной конструкцией. Кошмаром всех командиров XVIII в. было дезертирство <…>. В 1744 г. Фридрих был вынужден остановить свое продвижение в Богемии, поскольку его армия начала быстро таять. Муштра и железная дисциплина могли сплавить наемников в единую группу с общим командным духом, однако они не насаждали в них лояльность. Чтобы поддерживать слаженную работу часового механизма, людей, его составляющих, следовало научить бояться своих офицеров больше, чем врага. Это, естественно, отражалось на развитии тактической доктрины. Например, войска неприятеля на самом деле почти никогда не уничтожались, поскольку, даже если их могли разбить на поле боя, техники преследования с целью уничтожения оставались слаборазвитыми из-за опасения дезертирства среди войск, которое бы могло случиться. Битв на уничтожение избегали, отдавая предпочтение маневрированию, осаде и войне на истощение. Большинство командиров не желали рисковать своими драгоценными часовыми армиями в том или ином генеральном сражении. Такие армии были одновременно слишком смертоносными – благодаря плотности огня, достигаемой ими, и слишком дорогими – в силу длительного процесса обучения, необходимого для достижения такой эффективности. Кроме того, двумя единственными тактическими схемами, которые они могли образовывать, были походный порядок (то есть колонна) и боевой порядок (то есть линия), позволявшие максимизировать плотность огня.

Разворачивание походной колонны в боевую линию было затяжным процессом, к тому же навязать бой противнику, который его не желал, было также довольно сложно. Иногда командир мог использовать эффект неожиданности, [но] такие случаи представлялись скорее исключением, а не правилом, поэтому армии обычно вступали в бой только тогда, когда его желали оба командира.

«Часы», «мотор» и другие парадигмы сборки армий можно рассматривать в качестве различных исторических решений, применяемых разными армиями для того, чтобы справиться с проблемами, связанными с реализацией машины «си в кубе» (или, как я называл ее, командной системы). «Часовое решение» этой проблемы, как мы только что выяснили, заключалось в предельном упрощении этой системы: следовало создать фалангу более или менее бездумных роботов, способных отвечать лишь на незначительный репертуар команд (таких как «разомкнуть строй», «сомкнуть строй», «вперед», «огонь» и т. д.).

Командная система, даже такая простая, как часовые армии, нуждается не только в хорошо вымуштрованных тактических образованиях, но и в иерархической цепочке команд, воплощенной в офицерском корпусе. История показывает, что объем полномочий, передаваемых высшим командующим его офицерскому корпусу, зависел от многих факторов, отдельные из которых были связаны с личным стилем этого командующего, а другие – с уровнем сложности решаемых им задач. Например, победа метательного оружия над ударным, намеченная еще английским большим луком, но окончательно закрепленная огнестрельным оружием, привела к постепенному уплощению армейских формирований – начиная с глубины в шесть человек во времена Морица Нассауского до глубины в два человека в наполеоновские времена. Хотя жесткий квадрат из людей служил контрмерой от удара конницы, более плоское формирование лучше подходило для увеличения плотности огня, создаваемого снарядами. Это, разумеется, значительно увеличило размер фронтов, так что командующие потеряли возможность наблюдать за ними со своей позиции. В такой ситуации помочь могло распределение инициативы по всей линии командования, чтобы командующий получал возможность обозревать свои войска глазами подчиненных. То есть он должен был иметь возможность делегировать полномочия в функциональном режиме.

В эпоху часовых армий подобное распределение власти было невозможно, поскольку офицерский корпус не состоял из профессионалов, прошедших фильтр меритократического отбора, а был монополизирован классом аристократии. Такое положение дел противоречило открыто заявленным планам командующих создать полностью функциональную командную цепочку, однако невозможно было преодолеть порог аристократии/меритократии, не вызвав турбулентных социальных последствий. То же самое можно сказать и о других порогах, заданных социальным составом армии, например о сдвиге от армии, состоящей из иностранных наемников, к массовой гражданской армии. При таких институциональных барьерах только сильное турбулентное движение могло вывести армии из их инертного состояния. Французы поставили свое будущее на турбулентность (революционный подъем), а потому стали первой армией в Европе, которая «моторизировалась», подключившись к надежным резервуарам собственного населения. Враги Франции, Англия и Пруссия, сделали ставку против революции и вынуждены были ждать, пока не появятся телеграф и железная дорога, благодаря которым «моторизация» стала не такой затратной в социальном отношении. Отдельные тактические компоненты новой военной машины – многоцелевой пехотинец, разбиение армий на самостоятельные дивизии и т. д. – все это появилось по крайней мере на два десятилетия раньше Французской революции. Но понадобилась вся энергия, высвобожденная в годы этих великих потрясений, чтобы сплавить эти элементы в единый разрушительный механизм, который прошелся по Европе с силой, ранее истории не знакомой. <…>

Представление о моторизации европейских армий должно наводить на мысль о некоей форме «внутренней» моторизации, а не только о моторизации транспортных средств – в действительности последняя как раз не обязательна. Например, неспособность Наполеона распознать значимость физического двигателя как замены силы человека и животных привела к тому, что он отказался от пароходов, которые могли бы помочь при вторжении в Англию. Но интересно то, что эта неспособность ни в коей мере не помешала ему собрать собственные армии в виде «абстрактного мотора». Если часовой механизм просто передает первоначальное движение по заранее заданной траектории, то мотор производит новое движение. Часы опираются на внешний источник движения, а мотор – нет; он эксплуатирует определенную форму «разницы» для извлечения энергии из «резервуара» в соответствии с той или иной «диаграммой цикла». Например, в паровом двигателе такой разницей оказывается в обычном случае разность тепла/холода, и она используется для подключения к резервуару энергии, содержащейся в пару под давлением, в соответствии с простой диаграммой, известной как цикл Карно.

Когда паровой двигатель получил достаточно абстрактную формулировку, он стал доступен в качестве парадигмы сборки и за пределами мира инженерии. То есть люди стали думать о новых способах собирания таких машин, которые преодолевали бы возможности комбинирования шестеренок в часовом механизме. В новых областях от дуализма часов и мотора осталось лишь одно – различие между тем, что «работает на внешнем источнике», и тем, что «само выступает источником». Какой именно «источник» представляли эти машины, зависело от природы той области, куда они сместились. Если брать армии, «моторная структура» позволила им действовать в качестве производителей информации, а не просто передатчиков, как было в часовую эпоху.

Основой для новой тактики стало создание многофункциональных и инициативных солдат. Но это означало, что низовому составу военной машины следовало дать больше полномочий, что противоречило всем обычаям наемнических армий XVIII в. Чтобы вырваться из этого тупика, необходимо было подключиться к резервуару лояльности: внешняя механическая связь между правителем и подчиненными, типичная для старых армий, была замещена внутренним соединением, связывающим население в целом с нацией, суверенными гражданами как раз и были все составлявшие данное население. Помимо использования национализма в качестве источника лояльности есть и другой момент: различие между другом и врагом было изъято из контекста дуэли христианских армий и превращено в более радикальную форму различия, в некую ксенофобию, способную преобразовать войну из спора правителей в столкновение наций.

Ранее мы выяснили, что часовые армии прошлого в тактическом отношении были слишком неповоротливы, в обучении – слишком дороги, чтобы ими можно было рискнуть в решающем сражении. Правилом были длительные осадные бои и битвы на истощение, в которых небольшие успехи накапливались, постепенно превращаясь в победу. Однако благодаря массовой армии лояльных и мотивированных индивидов (единственный тип гражданской армии, доверие к которой настолько велико, что ее можно вооружить) французский военный командующий Лазар Карно научил своих генералов неотступно преследовать противника, уничтожая вражеские силы в поле и избегая любых долгих атак на укрепленные города. Битвы на уничтожение, некогда бывшие исключением, теперь стали правилом. «Новая армия, – говорит Карно, – это армия массовая, сокрушающая противника своим весом в непрекращающейся атаке под звуки "Марсельезы"». Математик Карно <…> не ошибался: революционная песня – это кинетическая энергия, которая толкает массы на поле боя…

Революция превратила своих граждан в резервуар человеческих ресурсов, достаточно лояльных, чтобы им можно было доверить оружие, и достаточно больших, чтобы их можно было по-новому использовать на поле боя. Исчезла боязнь остаться без резервов, как и озабоченность защитой собственных дорогостоящих армий от решающих столкновений. Но какова бы ни была конкретная природа этого резервуара, реальное значение было именно у новых тактических и стратегических исчислений, в которых могли учитываться эти человеческие ресурсы. Эти новые методы тактических комбинаций можно считать диаграммой цикла особого мотора, определяющей, как именно эксплуатировать ресурсы резервуара.

Один из ключевых элементов такой диаграммы был создан графом Гибером в 1772 г. Ранее армии жестко делились на тяжелую и легкую пехоту, причем последняя состояла из стрелков, которые в обычном случае играли лишь вспомогательную роль, подготавливая атаку для основных тяжелых сил. Гибер начал освобождать армию от специализированных легких формирований.

Напротив, он хотел тренировать всех пехотинцев так, чтобы они могли одновременно работать в линии и исполнять роль легкой пехоты <…>. Генералам следовало всегда учитывать особенности тактической обстановки и стремиться к модификации стандартного построения в соответствии с обстоятельствами. Армия должна в основном действовать за счет огня, но также должна быть готова к использованию атакующих колонн – как самих по себе, так и вместе с линией огня.

Гибер выделил различные операции, которые позволяют переходить от одного формирования к другому, упростил их работу, а затем воплотил их в «абстрактном солдате», чья роль уже не была заранее намертво закреплена, а потому он мог выступать частью гибкого тактического исчисления, которое определяло, какую роль играть на поле боя, извлекая преимущества из специфических погодных, территориальных и боевых условий.

Таким образом, у командира батальона было много вариантов. В зависимости от тактических обстоятельств он мог обособлять отдельные бригады и посылать их вперед в качестве стрелков. Затем при необходимости он мог усилить свою стрелковую цепь, используя весь батальон в качестве легкой пехоты. Или же он мог, наоборот, направить оставшиеся подразделения в колонне для развертывания в линию огня или приказать колонне обстрелять вражескую линию, сокрушенную огнем застрельщиков <…>. Возможность драться в сомкнутом строю или в легких формированиях, а также быстро переходить от одного режима к другому [иногда под обстрелом] дала французам средство, позволяющее воевать с армиями старого порядка с большими шансами на победу.

Этот прирост гибкости на всех уровнях изменил природу командных систем. Усилился поток данных, принуждая к внедрению письменных приказов как рабочего метода. Хотя бумагу давно уже использовали для логистических записей, письменные команды как постоянный армейский инструмент были введены для удовлетворения нужд «моторизованных» армий. Увеличившийся объем порожденной таким образом документации привел к появлению первых генеральных штабов, которые должны были работать с новым объемом информации как в центре, так и на уровне дивизий. Поисковая и разведывательная деятельность, остававшаяся слаборазвитой из-за возможного в часовую эпоху дезертирства обособленных подразделений, теперь стала применяться, что еще больше увеличило потребности штабов в обработке информации.

Новая командная система была построена не за счет новой технологии. Технологические ограничения часовой эпохи – плохие дороги, неточные карты и хронологические инструменты – были в определенной мере преодолены. Картография вышла за пределы метода проб и ошибок, усвоив более точные методы триангуляции. Были построены новые дороги и каналы. Появились даже примитивные формы телеграфа. Но то, что было нужно Наполеону, эти первые версии новых технологий дать не могли. Ему была нужна организация для сбора, обработки и передачи информации на большие расстояния, работающая в рамках технологических ограничений его эпохи. В этой организации «мозг императора оставался центральным аппаратом обработки информации».

Институциализация его функций, создание специально обученного генерального штаба, который должен действовать в качестве «институционального мозга» армии, – все это случилось только тогда, когда такой штаб был собран в XIX в. прусаками. Однако его отдельные составляющие присутствовали уже в «Великой армии» – Топографическое и Статистическое бюро, занятые сбором данных о действиях противника и его планах; Генеральный штаб, заведующий обработкой и передачей команд Наполеона; а также (и это, возможно, самая важная составляющая) «направленный телескоп» – небольшая группа, которую главнокомандующий мог посылать непосредственно на поле боя, чтобы обойти длинную командную цепочку и получить менее структурированные и более соответствующие его конкретным нуждам данные.

После нескольких поражений враги Наполеона усвоили новую командную систему, стали применять ее гибкое тактическое и стратегическое исчисление вместе с центрами по обработке информации. Коммуникационная технология, «падчерица войны», как называет ее Мартин ван Кревельд, в своем развитии достигла уровня, при котором телеграфные и железные дороги вместе с созданной армией лояльных граждан и навязанной сверху меритократией позволили провести «моторизацию» армий, которой уже не нужно было проходить через горнило революционных потрясений. Следующий этап в развитии тактических формирований, переход от «мотора» к «распределенной сети», будет достигнут не ранее создания нацистами тактики блицкрига, применявшейся в период Второй мировой войны. Однако давление, подталкивающее к подобной мутации, ощущалось уже в середине XIX в., когда точность и дальность нарезного огнестрельного оружия, а затем и возросшая скорость стрельбы из автомата превратили конусовидную пулю в самую главную новацию поля боя. Собственно говоря, такое давление подталкивало к переходу от плотного строя, в котором армии обычно совершали основную атаку, к разомкнутым и независимым формированиям малых групп. Перестрелка перестала быть подготовкой к атаке – она стала ее главной формой.

Профессиональный военный и теоретик генерал Ардан дю Пик сумел понять, что проблема, с которой армии столкнулись в этот период, заключалась в том, что именно бой в сомкнутом строю наделял солдат духом воинского товарищества. Порождая это чувство солидарности, сомкнутый строй был к тому же единственным доступным инструментом поддержания связности командной системы за счет взаимного контроля, осуществляемого над каждым солдатом всеми его товарищами. Поэтому, хотя французские уставы 1875 г. предписывали рассеяние войск и запрещали использование сомкнутого строя в зоне вражеского огня, эта доктрина встретила сильнейшее сопротивление во французской армии, как и в других. «Это объяснялось не только ощущением того, что уклоняться от штыковой атаки – значит проявлять трусость, но и вполне обоснованным опасением того, что рассеянная и предоставленная самой себе пехота воспользуется возможностью “свалить”, то есть залечь и больше не подниматься в атаку».

comments powered by Disqus