The Prime Russian Magazine

Спросить у советского интеллигента лет тридцать назад — а вот каких ты знаешь ныне действующих американских писателей? И любой назвал бы минимум человек десять, в то время как сейчас — ну максимум одного-двух, хотя занавес и цензура были не сейчас, а тогда. Воннегут, Апдайк, Мэйлер, Брэдбери, Сэлинджер, Чивер, Видал, Хеллер, Беллоу: все умерли, кого мы знали. Из той породы остался только один человек.

Филипу Роту восемьдесят. Биография у него до того традиционная для американского классика, что ее легко можно было бы выдумать. Родился в семье иммигрантов в Нью-Джерси, начинал журналистом, в молодости был сильно левым, потом сделался капризным литературным буржуа, получил все премии, кроме Нобелевской (но и она то и дело перед ним маячит), написал уйму романов о профессорах, которых мучают брак, одиночество и близость смерти, рано прославился, несколько увял в зрелые годы и снова сделался модным, когда состарился… Что там еще полагается к этому списку? Конечно, запутанные отношения с женщинами.

Но в Советском Союзе его — в отличие многих других — почти не переводили, и тому есть две причины. Во-первых, секс. При всей своей образцовой американской интеллигентности Рот по-лимоновски физиологичен. Можно даже сказать, что из всех литераторов, выросших в маккартистской Америке, он самый натуралистичный. Во-вторых, он еврей. Нет, вы не поняли. Дело не в том, что он еврей по маме (да, это так, но это так далеко не только у него одного), и не в том, что он поклонник Израиля (это вряд ли), и уж тем более не в том, что он религиозен (напротив, он атеист). Филип Рот — это еврей по призванию, американский Бабель, если угодно.

Его главная книга — возможно, не лучшая, но точно самая знаменитая, легко написанная и смешная — «Жалобы Портного» 1969 года сочинения. Это ностальгическая энциклопедия гетто, самое точное описание того, как устроен еврейский мальчик, еврейский юноша, еврейский левый интеллигент, пациент, наконец (потому что весь текст — это монолог у врача на приеме). Оказывается, еще до того, как Вуди Аллен снял первые свои фильмы «об этом самом», Филип Рот уже все это написал. Выпустил тот конструктор, из кубиков которого и складывается отныне Страдание Настоящего Еврея.

Мама. Мама не оставляет в покое ни на минуту, мама контролирует каждый шаг, мама через каждые пять минут проверяет температуру и стул. Мама, которая кастрирует своего сына. Отец — нюня, зануда, недомужчина, подавленный матерью, неудачник. Отец, на которого нельзя быть похожим, но на которого нельзя не стать похожим. Жесточайшая дисциплина. Ты поел? Ты куда пошел? Ты застегнул ширинку? (это — не десятилетнему, а хоть бы и тридцатилетнему). Религия — тоже очень строгая, но абсурдная в своей бессмысленности и бесполезности (не хочу в синагогу, хочу в компартию!). Мещанство — но не буржуазность, элегантная и манящая, как у англосаксов, а именно мещанство, пыльное и тесное. Ксенофобия, причем обоюдная. Вежливая, тайная ксенофобия англосаксов, ставящая перед евреем невидимый забор: ты никогда не будешь, как эти Джоны и Сьюзи, с их спортом, яхтами, Гарвардом и политикой. Явная, шумная и нелепая ксенофобия самих евреев: ты с ума сошел, ты хочешь быть таким же, как эти дикие, некультурные гои? Ты хочешь уморить маму, которая так тебя любит? Да, кстати: спорт. Спорт — зло. Спорт — это только для гоев. Природа — тоже для гоев. Герой правильного еврейского романа знает, что у него под окном всю его жизнь растет дерево, но какое? Зачем? Ему это неинтересно. Зато болезни! Болезни и медицина — вот то, что по-настоящему интересует. Приступы ипохондрии. Самолечение. Медицинский террор родителей. Приводимый в пример двоюродный брат (сын друзей), у которого теперь своя практика. Страх венерических болезней. Страх импотенции. И дальше уже не столько болезни, сколько страх как таковой. Страх старения и страх смерти. Кто не боится, тот не еврей. И не только страх, а еще и сомнение, еще и чувство вины. И, конечно, психоаналитик, которому все это и рассказывается во всех утомительных подробностях. А самое главное, женщины. Еврейки — родные и от того непривлекательные. Шиксы — чужие и потому возбуждающие, но чуть позже опять чужие, так что долой и их. Женщины, которых все равно нужно менять, потому что остаться с одной — значит загнать себя в тупик, организовать себе вторую маму. Остаться с одной — умереть. А умирать еще не хочется (см. страх смерти). Может быть, нужно уехать в Израиль — и там все будет иначе? Но даже и там (это как раз кульминация романа Рота) незамедлительно выясняется, что герой – «не такой». Он не хочет ни в армию, ни в кибуц, и для еврейского государства он тоже еврей. «Еврей», точнее. Это у него пожизненное, неизбежное. Одновременно и удовольствие, и приговор.

В отличие от Вуди Аллена, так и оставшегося певцом пленительных частностей, с годами Рот пошел вглубь и вширь. В его романах начали появлялись герои-спортсмены (как в «Американской пасторали»), он стал певцом Большой Американской Истории во всех ее деталях, образ отца претерпел кардинальные изменения, болезни персонажей стали вполне смертельными, а страхи – испепеляющими. К восьмидесяти Рот стал выше траура, выше юмора, выше самой литературы, но тем не менее ни на йоту не изменил своим прежним истинам. Как сказано в романе «Обычный человек», «Плоть тленна, но кости выдерживают испытание временем. Кости – это единственное утешение для того, кто не верит в загробную жизнь и твердо знает, что Бог – это чистая фикция и что у каждого одна-единственная жизнь». Увидеть эту одну-единственную жизнь в полном объеме и остаться при своем мнении – наверное, за это писатели и заслуживают эпитета «великий».

comments powered by Disqus