The Prime Russian Magazine

В современном обществе это, прежде всего, кино, телевидение, учебники, музеи, публичные церемонии. Но эти инструменты не действует сами по себе – их кто-то использует. При советской власти все было просто – была идеологическая монополия, а тем, кто не слушался, затыкали рот. Сегодня у нас в России во многом проблемы с исторической памятью схожи с аналогичными проблемами во многих плюралистических обществах – не демократических, потому что к демократическим мы не относимся, но плюрализм все же имеется. А как только возникает плюрализм, появляются силы, которые вступают в борьбу за формирование памяти.

Память можно описать и как поле борьбы разных политических факторов, и как некое общее достояние общества, которое воспроизводится во время постоянного обсуждения вопросов истории. Второй вариант – это идеал. Как правило, политические лидеры, политические партии, организации ветеранов, общественные организации и разные фонды, которые участвуют в формировании памяти, преследуют свои эгоистические цели. Профессиональные историки в этом процессе участвуют, но не играют ключевой роли.

Интерес к прошлому в обществе колеблется – может быть обостренным, может быть весьма умеренным. Вспомним, что было в России в конце 80-х – начале 90-х годов. Все страшно интересовались историей. Стоило журналу «Москва», который никто не читал, начать печатать «Историю государства Российского» Карамзина, как тут же его тираж взлетел до 2 миллионов. Спрос был гигантский, а предложение ему не соответствовало. В конце 80-х могло возникнуть ощущение, что вся страна решила осудить сталинизм и покаяться. Но уже процесс над КПСС 1992–1993 годов ясно показал, что никакого единства мнений по этому вопросу не существует. И после того, как Ельцин и его лагерь этот процесс, по сути, проиграли, историков на время оставили в покое, и речи наших политиков – от Ельцина до Путина – редко апеллировали к истории.

В 2000 годы Путин поначалу пытался осуществить всеохватывающий подход – и это было, и то было, и все это «наше». Иллюстрирует эту ситуацию решение вопросов с гимном и флагом: по поводу флага он вступил в союз с либералами – и коммунисты ругались, но были в меньшинстве, а по поводу гимна выступил в коалиции с коммунистами, и либералы ругались, но тоже были в меньшинстве. Но синтеза не произошло – острые вопросы просто отодвигались в сторону.

С 2003 года власти еще плотнее занялись вопросами истории. Отчасти потому, что какие-то вызовы приходили из-за рубежа, отчасти из-за возникновения новой идеи, которую выразил Путин на встрече с историками в Румянцевской библиотеке: когда мы выходили из коммунизма, нам нужно было акцентировать внимание на сталинских ужасах, а теперь нам надо эту пену убрать и больше на позитиве сосредоточиться. Дальше последовали административные шаги, в том числе изъятие одобряющих грифов Министерства образования у определенных учебников. Большая игра с учебниками началась в 2005-2007 годах, когда коллектив авторов получил задание написать новый учебник истории – тот самый знаменитый учебник Филлипова-Данилова, где отбрасывалось понятие тоталитаризм, где был минимизирован масштаб сталинских преступлений. Такая точка зрения и такой учебник возможны – потому что в плюралистическом обществе может быть несколько точек зрения на те или иные события. Историческая политика, то есть манипуляции с прошлым в политических целях, в чистом виде стала проявляться в том, что властные структуры обеспечивали продвижение нового учебника в школы административными методами. Это принципиально важно – когда административный ресурс используется для насаждения определенной точки зрения как фактически единственной. Тогда же появились и другие черты политического манипулирования – стали поговаривать о принятии законов, которые регулировали бы исторические высказывания. Апофеозом этой тенденции стала Президентская комиссия по борьбе с фальсификациями истории в ущерб интересам Российской Федерации.

Идеологическое обоснование политических манипуляций с памятью и историей покоится на трех китах. Во-первых, история и память представляются, прежде всего, ареной политической борьбы с внешним и внутренним противником. Это, среди прочего, означает, что историков необходимо поставить под контроль и руководство более искушенных в политических вопросах людей, а сами историки не имеют права, ссылаясь на принципы профессиональной этики, претендовать на «свободу от политики».

Во-вторых, утверждается, что «все так делают», чем в глазах общественности оправдывается очевидное нарушение принципов функционирования наук об обществе, принятых в демократических условиях. Подлинные и воображаемые примеры манипуляций в сфере исторического сознания и коллективной памяти в других странах неизменно используются не как пример того, чего следует опасаться и избегать, но для подтверждения тезиса об исторической политике как «неизбежном зле». Акцент при этом делается на «неизбежности», постепенно превращающейся в «необходимость», а «зло» в этой формуле незаметно растворяется, превращаясь в добродетель.

В-третьих, считается очевидным, что долг историков – солидарно противостоять «вредным» для отечества интерпретациям истории, которые якобы пропагандируются и используются внешними врагами. Как следствие, внутри страны разрушается пространство для диалога по проблемам прошлого, а с ним и плодотворные способы общественного обсуждения истории. Именно такой подход к проблеме коллективной памяти и демонстрировали власти в России в 2000-е годы.

Почему все это происходило? Во многом это внутрироссийские вещи, то есть стремление воссоздать привычное еще по советским временам почтительное отношение к власти, которая решает проблемы и защищает страну. Отсюда последняя глава в новых учебниках про «суверенную демократию» как наше высшее политическое достижение.

Но есть и другая сторона – международные отношения. По периметру у нас расположены государства, которые в той или иной степени пострадали от советской власти – это и бывшие республики, и та же Польша. В их исторической политике использовался образ и Советского Союза, и России как врага. Реакция российской власти во многом напоминала советскую: надо дать отпор клеветникам. Но этот отпор становился зеркальным. Они о нас «плохо» и мы о них – тоже. Они будут Сталина ругать, мы будем его защищать.

Ситуация начала меняться в 2009 году. Во-первых, в обществе накапливалось раздражение. Примером может служить ситуация с Даниловым, который честно выполнил заказ по изготовлению учебника и должен был в качестве награды стать директором Института российской истории, но ему это не удалось – академики взбрыкнули, и его прокатили. В правящем классе тоже оказались люди, которые понимали, насколько такая политика вредна. У Медведева был ряд высказываний на тему того, что неосталинизм не пройдет и так далее.

И международный контекст благоприятствовал изменению ситуации – осенью 2007 года наиболее агрессивные сторонники конфронтационной политики в Польше, братья Качиньские, проиграли выборы. Пришел Туск, который начал осторожный диалог с Москвой, была создана двусторонняя комиссия, и они стали договариваться. А в Украине, другом главном внешнеполитическом раздражителе, Ющенко проиграл с треском – в том числе и из-за своей исторической политики. Янукович сразу же снял все главные раздражающие моменты в отношениях с Россией – тему голодомора как геноцида, объявление Бандеры героем – и так далее.

Когда конфронтационная историческая политика развивается с двух сторон, то люди, которые в этом участвуют, ругаясь друг с другом, друг другу помогают. Потому что нет ничего лучше для формирования атмосферы осажденной крепости и ксенофобии в отдельно взятой стране, скажем, в России, чем систематически перепечатывать всякие русофобские статьи из прибалтийских или польских газет. Разве сейчас недостаточно таких статей для раздувания очередных скандалов? Вполне хватает. Другое дело, что они перестали постоянно быть информационным поводом. Когда люди, которые провоцируют взаимные нападки, перестают доминировать в публичном пространстве, становятся слышны разумные голоса. И страны начинают договариваться. Сейчас можно говорить, что всплеск конфронтационной исторической политики вроде бы закончился. Можно его датировать 2003–2009 годами. Но это вовсе не значит, что такие всплески не будут возвращаться.

Самое главное для коллективной памяти – это понимание того, что история живет в том случае, если она является предметом открытого обсуждения представителей разных точек зрения. История ничему не учит, учат разговоры об истории. В нашей стране нет медийной структуры для таких разговоров. А то, что есть, скорее похоже на цирк, чем на дискуссию.

Конечно, один из важных компонентов политики памяти – это вытеснение и забывание. Есть темы, которые в разных странах откладываются в сторонку – например, гражданская война в Испании. Но там еще живы люди, которые в ней участвовали. А у нас людей, которые участвовали в нашей Гражданской войне и репрессиях 37-го года, практически не осталось, так что откладывать дальше обсуждения этих событий не имеет смысла.

Политика памяти – это и публичное пространство. В нашем политическом календаре нет ни одной даты, когда бы первые лица государства из года в год участвовали в церемонии по поводу жертв политических репрессий. У нас нет никаких норм политической корректности. Необязательно брать пример с Германии, где самоцензуры слишком много. Но если люди, участвующие в политике на первых ролях, дают интервью под портретами Сталина, то они должны понимать, что могут это делать, но при этом становиться нерукопожатными для своих политических партнеров. Иначе нет никаких флажков, никаких ограничений. Основной спорт нашей страны, о чем говорил Солженицын, истребление собственного народа, и шансы, что это вернется, повышаются с каждым днем.

Если мы формируем общность, мы должны использовать для этого и определенный исторический нарратив. Зачастую это делается через образ внешнего и внутреннего врага – но это совсем необязательно. Воспользуемся такой аналогией: когда ребенок подрастает, он в какой-то момент отделяет себя от общества, становится враждебным. Но каждый родитель знает, что в дальнейшем надо научить ребенка относиться к другим людям с уважением, пониманием и готовностью помочь. То же самое и на уровне общности. Враждебность к окружающим – это болезнь роста.

Яркий пример неудачной работы с коллективной памятью – 4 ноября. Власть хотела вытеснить 7 ноября, и это получилось, но наполнить этот праздник новым содержанием не удалось. И в итоге главным событием 4 ноября стал Русский марш – вакуум оказался заполненным. А ведь можно было бы говорить о том, что вся эта история с ополчением – это история консолидации общества снизу и гражданской активности снизу. И это был бы содержательный праздник, но для этого надо признать, что активность снизу вам нужна.

И у Европейского союза тоже возникают проблемы с политикой памяти. В 70-80-е годы был консенсус, и было удобно жить, потому что было ясно, что самое важное негативное событие – это холокост. В чем более или менее, в той или иной степени, виноваты все европейцы. И все это признавали. Больше всех извинялись немцы – и это было важно, так как немцы находились в центре европейского процесса. А какие-то вещи из европейской исторической памяти были вытеснены на обочину – например, история Европы как история колониальных империй. Сегодня же после расширения Европейского союза на Восток в него вошли такие страны, как Латвия, Эстония, в которых борьба за свободу против Советов связана в большей степени с людьми, которые иногда боролись за эту свободу в форме СС. Героизация этих людей в старой Европе была невозможна, но теперь это есть – и это вызов, который совпадает с политическим подъемом новых правых. Когда в Австрии в 2000 году Хайдер вошел в правительство, Австрия подверглась бойкоту ЕС. А теперь эти правые партии в правительствах сразу нескольких стран. Холокост ставил очень жесткую границу против расизма, а сегодня расизм реанимируется. Новая Европа – это Европа с большими иммигрантскими сообществами, и у иммигрантов и их потомков другие представления по поводу того, кем могут быть европейцы и какова роль колониализма. То есть внутри каждого общества уже происходит раскол. Консенсус по поводу того, что Европа – это такое постхристианское общество, где царит мультикультурализм, нарушен. Сегодня политики объявляют мультикультурализм умершим, а это значит, что уровень толерантности снижается – а это тоже связано с коллективной памятью. Во Франции принят парламентом, но еще не утвержден сенатом закон, согласно которому французские учителя истории должны подчеркивать позитивные моменты влияния Франции на свои колонии в Африке – это и есть историческая политика.

Очень часто политики манипулируют историей на коротком участке времени. Ведь приступы активизации исторической политики часто сопряжены с выборами. Недавно Саркози объявил о том, что Франция примет закон об уголовной ответственности за отрицание геноцида армян в 1915 году. Подчеркну, не за отрицание факта убийств, а за оспаривание интерпретации этих событий как геноцида. У Саркози – выборы, и это очевидная попытка получить консолидированное голосование армянской диаспоры во Франции, а это сотни тысяч человек.

Я как исследователь много занимался этими вопросами, и свою задачу вижу в том, чтобы показать политическую природу этих процессов, потому что, когда говорят об исторической памяти, часто обобщают: русские говорят это, французы – это, немцы – это. Но никогда не было такого, чтобы все русские говорили одно, все французы одно – и так далее. Внутри каждой страны идет борьба за прошлое.

Был такой интересный момент в 60-е годы – польские епископы направили немецким коллегам письмо, которое начиналось словами «мы прощаем и просим прощения». В этой одной фразе сказано самое главное. Мы можем прощать, а не требовать извинений. И прощая, мы должны просить прощения, потому что никогда или почти никогда не бывает так, что виновата только одна сторона. И в этом случае для обеих сторон все становится намного проще.

comments powered by Disqus