The Prime Russian Magazine

Демократия хиреет и выветривается в отрыве от мистерий, а мистерии основываются на тайне «Хранить вечно» – совершенно мистериальная надпись, а привержена к ней как раз демократия, блюдущая военную тайну за неимением сакральной. Связь афинской демократии с Элевсинскими Таинствами изучена недостаточно, так как мало что известно об Элевсинских мистериях, тайна которых ревниво сохранялась афинянами. Сократ, по преданию, отказался от посвящения в Элевсинские Таинства, ссылаясь на то, что не ручается за себя: он все разгласит, так как привык все публично обсуждать. Может быть, и к смерти Сократ был приговорен за то, что, уклонившись от Элевсинских Таинств, посягнул на демократию.

Город Элевсин находится в 22 километрах от Афин. Там находился храм, где раз в пять лет совершались Великие Мистерии. По свидетельству древних авторов, храм вмещал до тридцати тысяч человек, то есть практически все население Афин, включая женщин и детей, которые тоже допускались к мистериям. Великие Мистерии проводились раз в пять лет и приурочивались к осеннему равноденствию, а Малые Мистерии, проводившиеся в Агре, ознаменовывались весенним равноденствием, хотя начинались раньше, в феврале, упоительным, но тревожным праздником цветов, называемым Анфестериями.

Праздник этот был чисто афинским, но по-своему его праздновали и другие народы, называемые арийскими, среди них славяне, как сейчас увидим. В первый день пробовали молодое вино, только что привезенное из деревенских погребов. На второй день устраивали своеобразное состязание: кто быстрее выпьет свою кружку вина. При этом вино не было просто опьяняющим напитком. Пьянство греки презирали. Вино было эссенцией божественной природы, приобщавшей пьющего к божеству. На третий день Афины были охвачены смятением. На улицах города появлялись мертвые, и с ними можно было встретиться, что напоминало славянскую Радуницу, но более грозную и необузданную. Мало было чокнуться с ними на родных могилах, как у нас. Все слышали, как мертвые проносятся по улицам, ломятся в двери жилищ, требуют своей доли на пиру. Это был настоящий мятеж мертвых. Они угрожали даже богам, чьи храмы приходилось обвязывать толстыми веревками, чтобы мертвые не ворвались к ним и не заразили бессмертных… смертью. Живые умиротворяют бунтующих мертвых по-своему. Перед дверями ставят плошки особой формы с отваром из разных зерен. К этому отвару не должен притронуться ни один живой, и отвар не убывает, когда его отведают мертвые. После этого мертвым напоминали, что им пора восвояси, и попросту прогоняли их.

Такое архаическое единение с мертвыми в Афинах приобретало государственный смысл. По-видимому, афинская демократия распространялась и на мертвых граждан. А присутствие мертвых возвещали живые цветы, тоже провозвестники и хранители афинской демократии. Но даже Малые Элевсинские Таинства не сводились к анфестериям, разыгрывающимся днем. Главное совершалось в Агре ночью, и об этом главном мы можем только догадываться. Разве что керамика, рисунки на вазах выдают происходившее тогда. Но это не такой уж ненадежный источник. Сами эллины верили лишь видимому. Неслучайно в Иерусалиме эллины пришли к апостолу Филиппу и спросили, как увидеть Христа. Христос говорил, что Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых (Марк, 12, 27), а демократия, и не только афинская, завязывает особые отношения именно с мертвыми. Трудно представить себе США без культа отцов-пилигримов, так что День благодарения – вариант Элевсинских Мистерий для Нового Света.

Эллины вообще отличались острым чувством смерти. Для египтянина краткость жизни просто переходила в длительность смерти, возвещаемой пирамидами, и можно подумать, что настоящая жизнь бывает после смерти, соответствующим образом оформленной.
Что же касается греков, Владимир Соловьев обратил внимание на одно примечательное обстоятельство. Известно, что животные тоже умирают, однако смертными эллины называли исключительно людей, в отличие от бессмертных, то есть от богов. Складывается впечатление, что для греков настоящими людьми были как раз боги, которым поистине не чуждо ничто человеческое. Люди очень похожи на богов, они соперничают с богами, вступают с ними в любовные связи, но некая грань все равно дает знать о себе: боги бессмертные, люди смертные, даже если им даруют бессмертие, от которого они иногда отказываются, как поступил хитроумный Одиссей, на что у него были свои причины; люди, так сказать, недобоги, и в этом коренится эллинская трагедия, истинная вершина мировой поэзии.

Вот что совершалось ночами в святилищах Агры и Элевсина: недобоги пытались стать настоящими богами, и не на это ли была втайне нацелена афинская демократия, как и демократия вообще? Неслучайно современные демократии Евросоюза отмежевываются от христианской традиции. И вождю афинской демократии Периклу это как будто удалось: его уже считали олимпийцем, а главный олимпиец – Зевс. Перикл провозглашал гражданскую свободу при соблюдении законов, среди которых особенно выделяются законы неписаные, не продиктованные ли Элевсинскими Таинствами?

Элевсинские Таинства основывались на почитании богини Деметры. Это она, богиня плодородия и земледелия, учредила Элевсинский культ. Аид, бог подземного мира, властитель мертвых, похитил дочь Деметры Персефону и взял ее себе в супруги. В отчаянье Деметра отправилась на поиски дочери, а пока прекратила на земле всякое произрастание. Когда Деметра узнала, где находится ее дочь, богиня-мать пожаловалась царю богов Зевсу, и тот велел Аиду отпустить ее, но Аид предложил Персефоне отведать гранатный плод, чтобы она не забыла, где побывала. Персефона съела одно только зернышко («Персефоны зерно гранатовое», как сказала Марина Цветаева) и оказалась навеки обречена Аиду. Но чтобы умилостивить Деметру, Зевс принудил Аида отпускать Персефону в мир живых, где она проводит с матерью полгода (по некоторым источникам, две трети года), а потом пленница гранатового зернышка вынуждена возвращаться в царство Аида. Элевсинские Таинства, собственно, и посвящены похищению Персефоны и ее возвращению в мир живых, а потом снова в мир мертвых.

Персефона была захвачена Аидом, когда с подругами собирала цветы: ирисы, розы, гиацинты, нарциссы. Каждый год, когда Персефона покидает их, цветы умирают от скорби по своей пропавшей подруге и снова оживают, когда она возвращается. Поэтому Элевсинские Таинства открываются Анфестериями, праздником оживших цветов. Цветы для эллинов не просто растения. У них та же прекрасная телесность, что у людей. В цветке нарциссе узнавали юношу Нарцисса, залюбовавшегося самим собой. Гиацинт, Адонис – любимцы богов, обратившиеся в цветы. Цветы – безмолвные провозвестники, иероглифы таинств, и в этих иероглифах прочитывается их сокровенный смысл, не подлежащий разглашению.

Персефона – человеческая душа. Рождение человека – это, в сущности, смерть, ибо родился смертный. Смертный и после смерти остается смертным, его душа – лишь заложница или пленница вечного мрака. Только Элевсинские Таинства позволяют смертному умереть и родиться бессмертным. Умирает недобог, родится бог. Отсюда значение числа девять для Малых и Великих Мистерий. Девять дней соответствуют девяти месяцам утробного периода. Но все это домыслы или догадки, на которых, впрочем, основывалась, например, философия Платона. В частном письме, правда, Платон настаивал на том, что тайну он сохранил, да и выдать ее невозможно, ибо она вне высказывания. И когда говорливые греки болтали об Элевсинских Таинствах, афиняне узнавали друг друга по умению молчать о них.

В Элевсинских Таинствах участвовали не только Деметра, Персефона и Аид, но и другие боги. Праздновалось прибытие Посейдона: бог моря был покровителем Афин. Но все больше выдвигалось еще одно, первоначально младшее божество, хотя мы и не можем поэтапно проследить его выдвижение.

Это был Дионис, младший сын Зевса, бог вина и оргиастического экстаза. Когда фиванская царевна Семела была беременна, она пожелала увидеть, каков отец ее ребенка в своем истинном облике. Зевс явился ей со своими молниями, и молнии испепелили Семелу. От нее осталась только горка дымящегося пепла; из этой горки Зевс выхватил недоношенного младенца и сам донашивал его, зашив того в свое бедро. Дионис играл какую-то роль и в Элевсинских Таинствах, где он почитался под именем Иакх (первоначально оргиастический возглас, как у славян Лели-Лели-Лель).

Под именем Загрея Дионис был растерзан и съеден титанами, но Зевс и их испепелил молниями. Из пепла титанов, растерзавших Диониса, возникли люди и чудесным образом сам Дионис. Люди несут в себе частицы Диониса, и это также начало патриархальной демократии. Существовал старинный обычай оплакивать Диониса, вероятно, для того, чтобы он воскрес. Эти заплачки назывались козлиными песнями, ибо Дионису сопутствовали козлы. Трагедия по-гречески «козлиная песнь». Так в XX веке Константин Вагинов озаглавил свой роман о судьбе русской интеллигенции при советской власти.

Трагедия была такой же необходимой принадлежностью Афин, как Элевсинские Таинства, о которых знали все и знали, как хранить их тайну. Таинства совершались ночью, а их кульминация наступала в полночь. Трагедия же, наоборот, была дневным, публичным действом. Трагедия была отнюдь не развлечением, а религиозным обрядом, всенародным, гражданским богослужением. Посещение трагедии, вероятно, было обязательным для афинянина. Небогатым гражданам выделялись государством деньги, чтобы они могли заплатить за вход.
Элевсинские Таинства и трагедии были тесно связаны, но они разграничивались четко, как день и ночь. Ничто присущее Элевсинским Таинствам не должно было, не могло проникать в трагедию, как и трагедия во всех своих деталях и подробностях отторгалась Элевсинскими Таинствами. Величайший трагический поэт Эллады Эсхил был на старости лет изгнан из Афин, говорят, лишь за то, что дерзнул показать на дневной сцене нечто свойственное ночному Элевсинскому ритуалу, что именно, мы не знаем.

Главным атрибутом трагедии был хор. Конечно, хором был представлен народ, «господин Все», как назвал его Мартин Лютер почти две тысячи лет спустя. Но хор в трагедии не только все, но и всё, неведомая первооснова бытия. Анаксимандр, философ VI века до Р.Х., сказал: «Откуда вещи имеют свое происхождение, туда же должны они впасть по необходимости, ибо они должны уплатить пеню и быть судимыми за свою неправду сообразно порядку времени». Это единственный фрагмент из Анаксимандра, дошедший до нас, но с этого фрагмента начинается философия. Ницше, чей перевод в основе приводимого здесь, относил философию Анаксимандра к философии трагического века. И действительно, фрагмент Анаксимандра предлагает лаконичную формулу трагического. Трагический герой должен поплатиться за свою неправду (бесчинство) сообразно порядку времени. Хор – это то, откуда трагический герой имеет происхождение. Трагическая вина героя в том, что он вышел из хора. Если бы он остался в хоре, он не был бы осужден, не страдал бы и не погиб, но тогда и трагедии не было бы.
Античный зритель отождествлял трагического героя, кто бы он ни был, с Дионисом, страдающим и гибнущим, чтобы снова ожить. Отсюда страх за героя и сострадание с ним, которое испытывали зрители, не вникая в тонкости мифологического сюжета. Аристотель говорил, что зрители трагедии переживают катарсис, очищение страхом и состраданием. До сих пор катарсис считается неотъемлемым признаком высокого драматического искусства. Для афинского зрителя катарсис имел особое значение. Он сплачивал их, делал их народом, точнее, единым политическим телом. Поэтому трагедия для афинян была не просто зрелищем, а гражданским богослужением. Известно, что Перикл, признанный лидер афинской демократии, был хорегом (продюсером, как сказали бы теперь) при постановке трагедии Эсхила «Персы», посвященной победе демократических Афин над великой персидской деспотией, претендующей на мировое господство.

Таким образом, афинская демократия основывалась на ночных Элевсинских Таинствах, суливших бессмертие, и на дневных трагических действах, сплачивающих катарсисом. До Элевсинских Таинств допускались даже рабы. Согласно эллинской мудрости, каждый по воле судьбы может оказаться рабом, и нет ничего несправедливого в том, что бывают рабы и бывают свободные.

Высшая власть в Афинах принадлежала народному собранию, в которое входили все свободные граждане (12-13 тысяч человек, вмещаемые городской площадью; площадь называлась Агора). Были еще пританы, избираемые по жребию, имевшие полномочия созывать народное собрание. Одним из таких пританов был некоторое время Сократ (ок. 470-399 гг. до н. э.), поставивший под вопрос основные институты демократических Афин. Он, собственно, не отрицал их, но вопросы Сократа оказались роковыми для демократических Афин, и на них не найдено ответа до сих пор.

Сын камнереза и повивальной бабки, Сократ вовсе не был аристократом. Книг он тоже не писал. По своему облику и поведению Сократ не отличался от площадного шута, и вышучиванье общепринятого входило в его философское мышление. Философское шутовство Сократа, связанное с афинской злобой дня, не всегда понятно потомкам и потому недооценивается.

Сократ завязывал разговоры на улицах, на городской площади, охотно ходил в гости, но предпочитал при этом аристократическую молодежь, враждебную демократии, что и навлекло на него подозрение, приведшее к смертному приговору. Мы помним: Сократ избегал Элевсинских Таинств, чтобы не разгласить религиозно-государственные тайны, известные, впрочем, всем, и в этом была философская насмешка над общепринятым. А на чем основывается демократия, если не на общепринятом?

Сократ всегда отрицал, что у него есть ученики, но он всегда был окружен поклонниками. Среди них выделялся молодой аристократ, красавец, которого Сократ назвал Платон («Плечистый»). Юноша подавал блестящие надежды; он мог стать чемпионом Олимпийских игр, великим трагическим поэтом, но сжег свои поэтические опыты явно под влиянием Сократа. В дальнейшем в течение ряда лет Платон только записывает беседы Сократа и все с тем же Сократом, и невозможно установить в точности, что Платон записал, а что приписал Сократу. Так Платон создал особый литературный жанр, диалог, в котором сказывается гений трагического поэта. Но трагедия без хора невозможна, а сократовский диалог невозможно вести хором. Так была подорвана основа трагедии, как мы видели, одна из основ афинской демократии.
Согласно Платону, Сократ утверждал, что трагедия не имеет особой ценности, так как в ней представлена лишь игра теней, отбрасываемых идеями, вечными первоосновами бытия. Не подобает подражать игре теней, следует возноситься к самим идеям, в этом истинная мудрость и красота. Идеи постигаются через красоту и в красоте, но это не красота художественных творений и даже не красота природы, это красота самих идей. Тайну такой красоты, по словам Сократа, ему открыла женщина по имени Диотима, даже не афинянка, а чужестранка, уроженка города Мантинея, что в Аркадии. Мантинея – значащее название, связанное с мантикой, магическим даром угадывать и предугадывать. Судя по всему, Диотима, чье имя в свою очередь означает «богобоязненная», посвятила Сократа в другие, особые мистерии, доступные лишь избранным. Простому деторождению Диотима противопоставила рождение в прекрасном.

Сократ не боялся наживать себе врагов. Так он вступил в открытую полемику с Протагором, блистательным софистом, известным как вдохновитель Перикла и, следовательно, как идеолог демократии. «Человек есть мера всех вещей», – доказывал Протагор, и на это как будто нечего возразить. Сократ вел сложную полемику против этого софизма. Может ли быть мерой всех вещей то, что само по себе не измерено и неизмеримо? На этот вопрос нет ответа до сих пор.

Сократ постоянно ссылался на демона, который им движет, а с этим афиняне примириться не могли. Афинянин должен был воздавать подобающие почести официальным божествам полиса, а свой особый, личный демон был для них, выражаясь по-современному, идеологической диверсией. Семидесятилетний Сократ предстал перед афинским судом. Его обвинили в том, что он развращает молодежь (недаром его окружают молодые аристократы), а кроме того, вводит новые божества (божество), что запрещено законом. Суд над Сократом обычно упоминают как пример демократического судопроизводства. Сократа никто не прерывал, когда он произносил свою защитительную речь, весьма нелестную для судей. Сократ мог быть освобожден от наказания, если бы признал себя виновным. Но он в последней речи подытожил свою политическую философию. Любому ремеслу надо учиться, и только государством демократия позволяет управлять тому, кто не имеет представления о том, как это делается. Точно так же Сократ отрицал право судить за философию, когда судьи не знают, что такое философия. Такая постановка вопроса взорвала демократический суд. Престарелого Сократа приговорили к смерти, но гуманная демократия предоставляла привести приговор в исполнение самому приговоренному. И Сократ выпил цикуту, смертельный напиток из ядовитого растения, и афинская демократия вскоре убедилась, что цикуту выпила она сама.

comments powered by Disqus