The Prime Russian Magazine

Новый фильм Уэса Андерсона «Королевство полной луны», открывший последний Каннский фестиваль, а с июня внедряющийся в московский прокат, с несколько уже предсказуемым изяществом эксплуатирует тему детства. Слово «эксплуатация» в данном случае не подразумевает упрека, это скорее попытка нащупать соответствующий жанровый эквивалент (подобно тому, как существовали киножанры blaxploitation, sexploitation или, например, bikersploitation, чья экономическая целесообразность напрямую зависела от продемонстрированных на экране черной кожи, секса или байкеров соответственно). Применительно к детской тематике такого термина нет, хотя его стоило бы выдумать уже ради одного Андерсона. Если бы существовала энциклопедия самых путеводных проявлений инфантилизма в киноискусстве, то практически все его фильмы оказались бы в ней на почетных местах — будь то ранняя сценарная работа «Кальмар и кит», где мальчик решает отличиться с песней ‘Hey You’ Pink Floyd; шедевральная сага «Семейка Тененбаум»; не самый удачный, но вполне показательный «Поезд на Дарджилинг», где взрослые братья отправляются на поиски матери; и наконец, «Королевство полной луны» про побег детей из скаутского лагеря.

Что именно эксплуатирует Уэс Андерсон? Он, в общем, даже не про детство как таковое (хотя в «Королевстве полной луны» детей больше, чем в других его фильмах), но про ребенка, который всегда внутри.

Есть давняя традиция представления детства как потерянного рая — причем эмоция утраты, как правило, начинает доминировать над размышлением о том, а был ли, собственно, рай. Но у Андерсона детский рай вообще‑то никуда не девается: если таковой в принципе был (в чем у его героев явно есть некоторые сомнения), то он находится именно внутри, и жить с ним довольно тяжело. Существует психологическое понятие «агонистический буфер», когда некоторые разновидности обезьян берут на руки детеныша с тем, чтобы погасить приступ агрессии у противника. У Андерсона мы наблюдаем своего рода агонистический буфер наоборот — ребенок нужен для того, чтобы нарушить покой. Этот метод изобрел, разумеется, не Уэс Андерсон, у него есть масса предшественников, но в нашем случае имеет смысл сузить круг подозреваемых до единственной персоны.

Сэлинджер.

Андерсон продолжает его линию с особой нежностью: сама фамилия Тененбаум позаимствована у героев Сэлинджера. Повесть «Над пропастью во ржи» давно превратилась в символ разнообразных свобод и порывов, и они там, несомненно, присутствуют. Но, кроме того, она еще и про некий затык, который становится все более очевидным с возрастом, о той несвободе, которой награждает тебя внутренний ребенок. Можно сказать, что до прочтения Сэлинджера детство было отделено от взрослого мира (как церковь — от государства). Сэлинджер же обрек читателя на вечные муки — тот не может ни повзрослеть (если, конечно, принял «Над пропастью» достаточно близко к сердцу), ни стать ребенком. Он воздвиг этот храм психической юности, а «Над пропастью во ржи» стала его катехизисом. И мы, как та рыбка-бананка из одноименного рассказа, все время застреваем в этой пещере. В свое время было исключительно приятно променять все вопросы мира на единственный холденколфилдовский: «Куда зимой деваются утки из Централ-парка?», однако с возрастом выяснилось, что именно на него ответить будет сложнее всего.

Американский психолог Элисон Гопник утверждает, что существует прямая связь между продолжительностью детства и размером головного мозга. Детство она понимает в первую очередь как способность и возможность учиться. Но парадокс заключается в том, что когда мы пытаемся искусственно продлить свое детство, то способность учиться в большинстве случаев оборачивается желанием остаться на второй год.

Чем дольше стараешься сохранить в себе память детства, тем болезненней она становится. Я иду по лесу и вдруг слышу знакомый гул. Я могу узнать его из сотни других, поскольку так может жужжать только одно насекомое — бронзовка. Почему сам этот звук и зрелище грузного изумрудного жука приводят меня в предсказуемое смятение? Потому что такие бронзовки летали над жасминовыми кустами в моем детстве в Красково. Это знак, теоретически он призван помочь мне восстановить связь времен, однако вместо этого он лишь подчеркивает их разрыв.

Поскольку я и так ношу эти воспоминания при себе, то я не чувствую счастья, скорее тревогу, потерянность и несоответствие личного времени историческому. Ребенок во мне нынешнем капризничает, он как бы не пускает меня в настоящее, предлагая довольствоваться воспоминаниями. Но у ребенка из Красково не было прошлого, у него как раз было сплошь настоящее, монотонное и нераздельное. (У Лимонова в прошлогоднем стихотворении встречается хорошее наблюдение — «о как же дети монотонны». Действительно, монотонны, потому что не знают времени).

Английский эссеист Чарльз Лэм писал в начале XIX века: «Будет ли это парадоксом, если я скажу, что, перемахнув за сорок лет, человек приобретает право любить себя самого, не вызывая упреков в себялюбии?» В конечном итоге инфантилизм ведет именно к этому. Любовь к детству — это в первую очередь любовь к себе, но без упреков в себялюбии. Однако подобный нарциссизм изрядно приправлен мазохизмом, поскольку человек инфантильный живет воспоминаниями и надеждами, и невроз при таком раскладе неизбежен, поскольку прошлого постепенно становится больше, чем будущего. А переключиться на настоящее ему мешает внутренний ребенок, который так и не получил ответа на вопрос, куда исчезают утки зимой из Централ-парка. В некотором смысле пестование этого внутреннего ребенка означает неспособность стать самим собой.

У Грэма Грина в его лучшем романе «Суть дела» по никак, впрочем, не связанному с детством поводу сказано: «Невинность должна умирать молодой, не то она начинает губить души людские». Иными словами, следует попытаться отпустить в себе ребенка, перестать хвататься за детство. Это совершенно не к вопросу «повзрослеть» и вообще не из области морали. Это скорее про некоторую коррекцию времени. А повзрослеть в любом случае уже едва ли удастся — по крайней мере, если верить Уэсу Андерсону и вслушиваться в жужжание бронзовок. Впрочем, их под Москвой становится все меньше.

comments powered by Disqus